Талики временами, как и везде, то сужались, перемерзая, то увеличивались от протаивания мерзлоты и однажды подобрались к корням деревьев. А потом получилось так, что мороз изолировал этот участок от стока воды, насыщенные водой песчано-илистые грунты промерзли и, промерзая, вспучились. Образовавшийся под землей лед поднял деревья и кустарники.
А бугор со льдом все рос, потому что где-то был к нему приток воды, деревья стали крениться, и крайние на бугре приняли почти горизонтальное положение. Одно дело видеть покачнувшиеся хилые деревца, чуть не веточки, а другое — вот этих мощных красавцев.
В разрывах трещин поблескивает лед. Две лиственницы расщеплены снизу пополам почти до половины высоты, видна щепа — свежая и желтая, как спелый ананас. Мы с Володей стоим в глубокой, почти по шею, канаве-трещине. Такие трещины избороздили всю местность, застланную приятным мшисто-кустарниковым ковром. Кажется, что какой-то великан перепахал ее гигантским плугом или, может быть, в спешке искал спрятанный здесь клад, не нашел и в гневе раскидал деревья. И все здесь по масштабам великана, по его силе — и работа, и дело рук.
Мы фотографировали, зарисовывали, брали пробы льда.
Когда-то этот маленький ручей создал большую долину — еще один секрет, неразгаданная тайна географической и гидрологической наук. Почему размеры потока всегда значительно меньше той долины, в которой они текут? Воды было больше, потоки были больше?
Дождь прошел, только по листьям ивы, растущей у ручья, неторопливо, с мягким стуком сбегала и падала на землю тихая капель. Лиственницы стояли унизанные каплями, каждая иголочка держала каплю и изредка, не удержав, роняла, и тогда набегала новая и повисала на конце иголочки, чуть покачиваясь, чисто светилась и сияла.
А потом туман рассеялся. Почему-то стало светло и ярко, хотя солнца не было. Черная земля, черные стволы, яркая зелень мхов и трав, красная брусника под мелкими лакированными листьями, синие пуговки голубики и… вот оно, главное. Как это я не поняла, в чем дело, откуда этот необыкновенный свет — лиственницы светились! Здесь, в верховьях долины, было похолоднее, и деревья стали почти желтыми, золотистыми, только кое-где на них остались небольшие зеленые пятнышки, как родимые. И так все неожиданно получилось, будто где-то за занавесом произошло это радостное переодевание. Под пасмурным небом каждое дерево излучало мягкий, притушенный свет. Резко пахло мхами, корнями и травами. Сюда пришла осень.
И как преобразилась, предстала совсем в новом, дивном обличье эта скучная, серая долина! Может, все это входит в порядок приема гостей неизвестным хозяином-великаном?
Мы хватались за жесткие травы и вейник, вылезали из ям, брели и снова спускались в щели и радовались, что нет медведей, потому что от медведей здесь не убежишь.
Я не переставала поражаться этой вдруг возникшей перемене в природе и озарившей нас красоте осенней тайги. Даже мох под ногами, раньше сухой и какой-то выцветший, впитав влагу, горел яркими оттенками — от бледных желтых до бурых и зелено-коричневых. И камни в ручье переливались серо-черной рябью, и над водой белели их сухие верхушки.
Было ощущение глубокой радости. Создался какой-то особый духовный настрой. После музыки, после хорошей книги, после встречи с интересным и добрым человеком, после общения с природой восприятие жизни становится другим, потому что и сам человек от этого каждый раз иной.
МЫ, МЕРЗЛОТОВЕДЫ
Геологи-поисковики, не находя цветных металлов, угля, нефти и газа, разочаровываются. Мы, мерзлотоведы, и разочарования «кладем» в свою кошелку и все их «наносим» на карту. Нам пригодится все.
Бывает нелегко и совсем не просто работать зимой и спать в палатках, ходить по моховым кочкам и болотам, иногда высоко в горах, летом мучиться в жару в накомарниках, сотни километров идти за оленями по тайге через мочажины и ямы, буреломы и каменистые ложа ручьев, не поспевая за свободным и красивым оленьим шагом (семь километров в час!). Иногда нелегко даже просто существовать в стране мерзлоты.
А мерзлотоведы-гидрогеологи — особые люди даже среди мерзлотоведов. Когда еще март, зима и морозы тридцать — сорок градусов, когда братья-геологи сидят на базах, пьют кофе, читают книги и, может быть, даже ходят в кино, а в маршруты идут, лишь когда растает снег и будут проходимы перевалы, мерзлотоведы-гидрогеологи уже начинают работать. Это самое дорогое, самое ценное, горячее время — пока не началось таяние снега и к минимальному дебиту подземных источников, «гарантийному» дебиту так называемого «критического» периода, не примешались поверхностные и талые воды.