Утром после всех наших разговоров о возрасте мерзлоты Сашок, встретив меня, сказал:
— Вы знаете, у нас на Коро, оказывается, нашли бивни мамонта. Не слыхали?
— Слыхала.
— Я разговаривал вчера с одним приятным стариканом, он все здесь знает. Говорит — отправили их в Якутск. В музей.
— Хорошо.
Коро находится вне зоны былого оледенения. Бивни и челюсти этого мамонта нашли там на глубине четырех метров в слое ила. Интересны пыльцевые анализы грунтов, взятых в Коро, а также в северной части района, куда мы направляемся и где следы оледенения встречаются на каждом шагу. Они показали, что и в Коро, а затем и севернее его происходило потепление климата и отступание вечной мерзлоты; по-видимому, она тогда залегала глубже, была тоньше и изобиловала таликами. Лиственницы было тогда всего три процента, и везде росла кедровая сосна.
Мы вспомнили, конечно, и о тех мамонтах, которые хорошо сохранились и мясо которых, как иногда описывали, собаки с остервенением отбивали друг у друга.
Сашок полон интереса и восторга.
— Вы знаете, ездить на раскопки мамонтов — это ж мечта! Может быть, именно этому надо посвятить свою жизнь.
Вот тут, как я и ожидала, Володя оживился.
— Я вижу, ты не знаешь, куда тебе ее девать, свою жизнь.
— Сашок, — говорю я, — вы можете в этом разочароваться больше, чем в чем бы то ни было: мамонтов находят не так часто.
— Я же понимаю. Я готов изучать и географию, и все остальное. И мерзлоту, конечно.
Но сколько же лет вечной мерзлоте? Точно возраст ее не установлен, тем более для всей территории. Но наиболее древними областями современной страны вечной мерзлоты считаются области Северо-Востока Союза между реками Лена — Индигирка, в которых в мерзлом состоянии горные породы находятся непрерывно на протяжении всего четвертичного периода, то есть порядка миллиона лет.
Как-то Шугов сказал в обычной своей манере: «Она оборотень, ваша вечная мерзлота. Вроде панночки из «Вечеров на хуторе». Она то прелестная девушка, любящая проказничать, то старая карга. Вот я в вашей книге тут прочел, что она вовсе даже, может, и не такая уж молодая, как я ее вначале разукрасил. Оледенения-то (а она им ровесница) были, оказывается, не только в четвертичном периоде, а и в мезозое, и даже в палеозое, и еще раньше — докембрии, то есть более девятисот миллионов лет назад! А если бывали оледенения, значит, бывал и холодный климат и, возможно, появлялась мерзлота. И то появлялась, то исчезала. Каково!»
Я сообщаю Виктору Петровичу, что ледниковым отложениям Гауганды в Северной Америке примерно два с половиной миллиарда лет. Это подтверждено изотопными данными.
Самые большие оледенения, известные людям, отделяются одно от другого временем примерно в триста миллионов лет. И весьма знаменательно, что оледенения совпадают с подвижками земной коры, с горообразованием. Есть над чем подумать геологам, географам и мерзлотоведам!
ТОРЖЕСТВЕННЫЙ ВЪЕЗД В ОСЕНЬ
Нам снова представилась возможность проехать пятьдесят километров по грунтовой дороге. Подъехала длинная узкая телега из белых некрашеных досок, с высокими краями, запряженная двумя рыжими конями. Видя мое огорчение, веселый старик конюх с выпуклыми черными глазами сказал:
— Э-э, голубка, поедешь, как королева. Это тебе не верхом трепыхаться. Я сенца накладу, для коней наших сенцо пойдет, сверху половичок постелю, поперек экипажа твои ящики и тючки положим, прислонишься — и-и-и, лучше не бывает.
Мне понравился он, его забота и «половички», которые были откуда-то из детства, и я повеселела. И действительно, все было превосходно, если не считать, что рыдван этот, конечно, не имел рессор, дорога была не бархатная и длинное деревянное тело «экипажа» дергалось вдоль и поперек от каждого маленького камешка, как при сейсмических спазмах Земли. Мы двинулись на Бриндакит.
Зато не было перед глазами стертых лошадиных спин и черных и печальных лошадиных глаз под прямыми щетками ресниц. Рыжие кони бежали резво. Когда дорога шла в гору, Никоныч и Володя слезали с повозки и шли пешком. Идя рядом, Никоныч подмигивал мне одним глазом — вот, мол, как все прекрасно.
«Экипаж» гремел страшно. Во вьючных ящиках угрожающе стучали, казалось бы хорошо упакованные, термометры — было похоже, что мы везли уже их осколки. В рюкзаке надрывался наш чайник с крышкой, к звону которого мы в какой-то степени привыкли.