Дорога шла по склонам долины, переваливала через седловины, спускалась, петляя серпантинами, изгибалась вдоль русел ручьев и речек. Переезжали речки, будто с камня на камень падали в пропасть. Повозка грозила перевернуться, задирала то одно, то другое колесо, почти заваливалась на бок. Никоныч, отпустив вожжи, безмятежно курил трубку и не торопясь менял положение тела, когда надо было восстановить равновесие. Он явно чувствовал блаженное успокоение.
Мы двигались к северу почти по меридиану. Становилось заметно холоднее и сырее. Кроме того, мы поднимались все выше и выше на перевал.
Лиственницы украдкой, несмело, как-то по частям переодевались, меняли свой радостно-зеленый наряд на осенний. Пучки их мягких зеленых метелок кое-где становились вдруг желтыми, иногда целые ветки были оранжевыми, и уже попадались деревья совершенно в новом украшении.
На самом высоком месте перевала с хребтов потянул холодный северный ветер, и вдруг оказалось, что все зеленое мы оставили где-то внизу. И сразу вспомнилось, что уже конец сентября, что давно начались ночные заморозки и что вот-вот нас захватит здесь зима.
Пестрые низкорослые кустарники трепетали на ветру. Горы стояли будто прикрытые лоскутами: пятнами темнели кусты темно-красной кустарниковой березки, белели плеши серо-голубого ягеля, зеленел кедровый стланик и местами выделялись белесо-серые лысины каменных плитчатых россыпей.
Вблизи перевала в закопушке обнаружили тонкие стеклянные струи маленького межмерзлотного потока. Вода выбивалась из-под слоя почти метровой мерзлоты (которой теперь не оттаять) по узкому таличку в щебне.
Солнце стояло за горами, и чувствовалось, как там светло. Мы спускались с перевала — ниже, ниже, горы раздвинулись, в широкой долине появились куполообразные возвышенности, стоящие почти на ровной поверхности, такие же, как и у Юра. Они будто загораживали нам путь, пропуская с большой неохотой.
Потом дорога поднялась куда-то на взгорок, вроде в ворота — в сдвинутые склоны, и вдруг (я не помню, как это произошло, похоже, что кто-то прокричал «ура») что-то грандиозное, величественное открылось нам, заполыхало по сторонам дороги — рядами, выше и вверх, вверх, до самого неба, и вперед и вдаль, до бесконечности…
Это было как фейерверки в великий праздник. И мы прибыли на него как участники. Факелы, знамена. Сонмище огней горело и трепетало на ветру. Полифония многоцветных голосов. Желтые, оранжевые, красные, багровые, золотые…
И не было повозки — была колесница, и мы вступали в этот праздник, где нас ждали. И встречали нас с ликованием и радостью.
Нельзя было сидеть, и я встала во весь рост, чтобы ответить на встречу. Торжественный въезд в осень совершился.
НОЧЬЮ
Ночь. За окном темень, половина окна разбита, и в ней от ветра «дышит» старая ватная куртка, которой заткнута дыра.
Я сижу у этого окна в крохотном закутке, где стоят моя кровать и столик, за которым я работаю. Закуток отделен несколькими досками и занавеской от большой комнаты общежития-гостиницы. Мой закуток, говорят, сделан для приезжего начальства. Посреди большой комнаты стоит мощная печь с плитой, за ней где-то в углу спит Володя, а рядом с моей перегородкой ворочается еще кто-то. И стонет. И разговаривает.
У меня невыносимо болит зуб — моя «мудрость» никак не пробьет себе дорогу. Лицо безобразно распухло, глаза заплыли. Из окна дует холодный ветер, но мне больше некуда деваться. Делаю бухгалтерские подсчеты, привожу в порядок свой рабочий дневник.
Чтобы как-то защитить себя от холода, я повязала голову шерстяной кофтой (шарфа с собой не взяла) и закрутила рукава в узел на затылке. Сама я завернулась в короткое серое одеяльце, обтрепанное по краям, давно списанное и данное мне хозяйкой в качестве дополнительного утепления.
Человек за перегородкой храпит, бормочет и даже выкрикивает целые фразы.
Внезапно бормотание его перешло в явственные слова и выкрики.
— Да, да, послушай… значит, было так… Я тебе скажу, как было… значит, он лежал, нет, он сидел прислонясь к стене… А мой говорит… давай режь… режь не тяни… Я подполз сзади, взял его за голову… подожди… да, я взял его за голову, а резать не могу, не могу. А мой говорит: будешь резать или мне за тебя резать? У меня не четыре руки… Я же доски держу… режь быстрей да вытаскивай… И я взял его за голову и стал пилить ему шею… подожди, да, да… Я отрезал ему голову…
Я перестала писать. Что это такое? Кто там за стеной? Убийца? Бандит? И без охраны. Может, кто-нибудь из освободившихся уголовников, снова взявшийся за старые дела?