— Наверно, «быть» ответственней. Разве «быть» не постоянное движение, завоевание, совершенствование?
Сашок кричит:
— Ага, я говорил — «быть» — это «стать» много раз.
— Видимо, так. «Быть» — непрерывная цепь «стать», если человек — творец и созидатель. Но можно ведь остановиться и на первом «быть». Только жизнь будет без крыльев, всегда внизу, в долине, без перевалов и вершин.
— В долине тоже неплохо, — говорит Сашок. — А вот я помню один юбилей у нас на работе в Чите был. Юбилей нашего табельщика. Он пятьдесят лет был табельщиком. Я тогда только что школу кончил. Обставили торжественно. Речи, выступления, подарки. Пятьдесят лет человек просидел у табельной доски! А мы что — должны с него пример брать, что ли? Уж какие тут перевалы и вершины. И вот — почести, речи. Правильно, да?
— Вероятно, торжество, речи и подарки относились к хорошему человеку. Он провел среди вас всю свою жизнь. Быть хорошим человеком не просто. Иногда труднее, чем хорошим физиком.
Сашок махнул рукой:
— Вы меня извините, это так называемые общие фразы, которые обычно говорят. Табельщики пока тоже, может быть, нужны. Но табельщики не специальность, а временная работа, вот что!
ГДЕ ОНА КОНЧАЕТСЯ?
На дне шахты, на глубине сорока метров, и вверху температура мерзлых пород оказалась одинаковой — минус четыре и пять десятых градуса. Геотермическая ступень здесь не меньше, а скорее всего гораздо больше чем сто метров на один градус. Вчера вечером Сашок с Володей делали прикидки мощности вечной мерзлоты для разных величин ступеней. Здесь она теоретически будет порядка трехсот-четырехсот метров.
Осень наступает с каждым днем, и я боюсь, что нас захватит здесь зима. А главное — опоздаем на Охотский Перевоз. Воздух полон свежести. Такие дни бывают только поздней осенью с ночными морозами.
Где-то в глубине вечная мерзлота кончается. С глубиной температура ее постепенно повышается, потом наконец фиксируется нуль, и начинается положительная, с постепенным увеличением. Мы находимся в районе былого оледенения. Следов его на поверхности пока немного.
Шахты здесь хорошо оборудованы, с мощными лестницами, электричеством, стены закреплены досками, что нам не нравится. Они обледенели, голубой и желтый лед, как на детских деревенских каталках, покрывает стены и кое-где висит бахромой.
Рабочие приглашают:
— Приезжайте к нам зимой, у нас тут внизу тепло, у нас земное отопление. На улице пятьдесят, а у нас те же четыре с половиной!
Породы очень насыщены льдом. Лед иногда имеет мощность до восьми метров и тянется местами метров до сорока — в речнике и в трещинах коренных пород. Сильно льдист даже суглинок и щебень. По весу лед местами составляет пятую часть породы, а по объему — почти одну треть. На один кубический метр мерзлого галечника приходится нередко триста пятьдесят килограммов льда и тысяча восемьсот сорок килограммов минеральной части. А в талом, деятельном слое над мерзлотой влажность достигает девяноста четырех процентов.
Обычно в шахтах сверху вниз льдистость изменяется без всякой системы, то увеличивается, то уменьшается. Но вот как-то я рассматривала результаты определений в Володиной тетрадке и увидела поразительную закономерность: вниз, с приближением к разрушенным коренным породам, к плотику, льдистость сильно уменьшается. А в плотике или лед, или его нет.
Почему бы это? Посмотрела несколько штолен. И вдруг поняла: там, где нет льда, еще до промерзания пород плотик дренировал воду из вышележащих слоев, и они постепенно обезвоживались, все время был сток. А там, где сейчас лед, стока не было, и вода в трещинах замерзла. Здесь когда-то был водоносный горизонт. Подземные воды двигались над водоупорной скалой.
Штольни всегда чем-то неодинаковы. В стены одной из штолен был будто вкраплен прозрачный лед. Тысячи выпуклых светлых глаз смотрели на нас. Казалось, все они следили за нами и выражение их менялось от медленного полета наших фонарей: взгляды были то радостные, смеющиеся, то удивленные или полные слез — местами лед подтаивал.
В другой штольне увидели очень важное: натечные, явно солифлюкционные образования были перекрыты валунами гранита — то есть ледниковыми отложениями. Это значит, что солифлюкция здесь была очень давно — еще до оледенения!
В одном месте куски мерзлого бурого суглинка, лежащего над плотиком, похожи были на черную вулканизированную резину с правильными ячейками до трех миллиметров. Видимо, это сделали газы. Беру на ладонь кусок этой «резины», такой твердой и прочной, из тех, что сносу нет. Держу на руке и чувствую, как уходит из куска эта прочность и сила, как слабеют стенки, и через какие-нибудь три-пять минут в моих теплых пальцах лежит старая вощина, темные пчелиные соты, отломанные от прошлогодней рамы забытого в амбаре улья.