Здесь множество старых троп. Тропы зарастали, на их месте подымался пушистый лиственничный молодняк, и теперь только по уходящей в глубь тайги подростковой поросли можно угадать бывшую здесь когда-то тропу.
Названия мелких ключей и речек, все эти Пустой, Холодный, Держи, Бам, Вставай, Скалистый, Кресты, Узнай, — отзвуки той жизни, которая здесь проходила когда-то, история развития и освоения края. Осталось много и якутских названий: Джепканга, Анча, Сунча, Евканджа и другие.
Проводники у меня перебывали разные — от бывшего учителя и матроса-десантника до задубелых плотогонщиков. Сейчас у нас солидный Никита Саввич, тоже бывший моряк. Вместе с Володей они вьючат имущество. У Володи теперь все же несколько более веселый вид, хотя смеяться он по-прежнему считает неприличным. Вьючить лошадей он научился, и теперь мы не останавливаемся, едва выйдя с ночной стоянки, чтобы снять болтающийся вьючный ящик или вытащить вьючную суму из-под брюха лошади.
Уже поднялись вверх остатки голубого тумана, и нерастаявшие снежники сверкают в коричневых падях ближних гор. Лошади осторожно обходят два бревна у дома, на которых я не раз сидела. Не проходит и пяти минут, как все в нашем маленьком караване приобретает обычный вид. Равномерно покачиваются вьюки, покуривает проводник, сидя в седле на первой лошади, видно по своей привычке наклонившись вправо. Дым его трубки относит ветерком в кусты, где он повисает, словно прозрачные шарфы, потом пропадает в глубине.
Позвякивают котелки, которые Володя почему-то крепит так, что они все время гремят. Поблескивают стремена, переступают ноги вьючной лошади, идущей передо мной, покачиваются ее серо-черные бока, слабо скрипит седло, и я уже приспосабливаюсь к ритму похода и с этого уже привычного мне высокого места осматриваю мир, всегда новый и жадно ожидаемый.
Попадаются темнеющие распадки с пенистыми голубыми ручьями, источающими стужу, с валунами вдоль потока — замшелыми или покрытыми, как загаром пустыни, тонкой темной коркой. Плоские, серые, с лишайниками. Иногда валуны лежат цепочкой, как бусины крупного ожерелья. Мы идем по области древнего оледенения. Вода у берегов как в аквариуме — виден каждый камень. Глубже в водных струях светится чистое крупно-каменистое дно. За ночь от мороза и ветра деревья потеряли множество великолепных листьев, их развевал ветер, ронял в воду, и они лежат сейчас здесь покорно и тихо. Листья, планируя, опускаются на воду, с разгона делают по воде маленький приветственный круг и медленно отплывают в сторону, присоединяясь к другим, как карнавальные лодки в далекой южной гавани. Я смотрю на них сверху секунду-две, потом дергаю поводья. Все сразу приходит в движение, бег и верчение листьев усиливаются, они вовлекаются в общую струю потока и несутся вниз, вспархивая на гребнях, как бабочки…
Долина круто поднимается к небу. Идем по пойменному лесу. Тропа то перебрасывается на острова, то опять на берег. Много раз она пропадает совсем, просто как-то «растворяется» среди стволов и зелени. Вьюки застревают, связанные между собой лошади запутываются между деревьями, приходится их развязывать, вести по одной.
Временами нам кажется, что мы находим заросшую тропу, какие-то еле уловимые отметины на земле; снова связываем лошадей, выстраиваемся в цепочку. Но все это на несколько минут. Тропы опять нет, и лиственницы стоят почти вплотную. Их засохшие нижние ветви торчат в разные стороны и переплетаются друг с другом, как темные, закоченевшие пальцы. Снова вьюки в их тисках; Володя с Никитой Саввичем слезают с седел и, обламывая ветки о наши вьючные ящики, с силой проталкивают каждую лошадь. В час проходим не более полукилометра. Иногда ветки рубим топором.
А почему бы не пойти по ручью? Он широк, метров шесть-восемь. С упорством и остервенением, исцарапанные и ободранные, продираемся к свету, простору, в свежий «коридор», и облегченно вздохнув, идем по руслу реки вниз. Первое время это кажется приятным. Выбираем места, где камни помельче, где лошадям полегче. Но река невероятно петляет, а с ней петляем и мы. Перед глазами проходят одни и те же пейзажи, кажется, что мы едем обратно. И так часами. Часами вперед, часами назад. Завиваются, закручиваются петли. Впечатление, что стоим на месте, вертясь в этой утомительной карусели.
Что делать? В час и здесь не больше километра. Снова входим в таежные заросли, снова пробиваемся, обламывая и обрубая сучья. Потом, измучившись, вновь идем к воде.
Лес здесь смешанный. Стороны петель — меандров реки, обращенные к югу, полны трепещущих лиственных деревьев, к северу — мерно колыхающихся лиственниц. Под лиственницами обычно близко расположена мерзлота.