Живем мы в «гостинице» — единственной общей комнате, где постояльцы исключительно мужчины. Хозяйка — миловидная и женственная хромоножка, со светлым, улыбчивым лицом и чуть затуманенными ласковыми глазами. И с этой своей не сходящей с лица, неразгаданной улыбкой Джоконды, почти не поворачивая горделивой головы, она объясняется с коренастыми бородачами «приискателями» на их чисто мужском языке так, что они почтительно замолкают.
По поселку бродят старатели, приехавшие откуда-то на сутки-другие. Внешне они театрально живописны в своих широченных, в глубоких сборках штанах, прихваченных на щиколотках. На такие штаны, говорят, идет до пятнадцати метров ткани.
Лодка нам мерещится в каждом всплеске реки, мы часто смотрим на каменистый берег и вверх по течению, в сторону призрачных хребтов. Все в поселке знают, что мы ждем лодку, и у гостиницы то и дело появляется кто-нибудь из местных жителей с новостями. Первым пришаркал сухой, как тарань, старик и, приложив к уху ладонь, прокричал, что, слыхать, лодка пришла: «Гляди, не упустите»; появилась женщина с ребенком, смущенно расспрашивала, «как там на Большой земле», и сказала, что кони вороные с белыми ушами уже давно стоят, вроде отдыхать уже отправлены; прибежал веснушчатый мальчишка, долго молча стоял, повернув внутрь носки башмаков, ковырял в носу и смотрел, как мы ели всухомятку бутерброды с сыром, принимал угощение и, уходя, сообщил, что лодки под берегом и вот-вот уйдут.
Мы сначала срывались и бежали узнавать, потом уже ходили не торопясь, а под конец только отмахивались. Добрые люди старались облегчить наше тягостное ожидание.
Исконного, коренного населения здесь нет. На приисках народ приезжий, с Большой земли, кто по договорам, а кто приехал на свой страх и риск, нередко с семьей. Немного к северу кочуют со стадами оленей якуты, иногда зимой спускаются с гор юкагиры. Они пригоняют большое количество оленей для перевозки грузов и на мясо.
Вечером появился глиссер — легкий, серебристый, быстрый, но в нем мне предложили только одно место, а Володю с имуществом обещали перебросить с первой же оказией. Я, конечно, отказалась.
По бревнам, перекинутым через протоку, я хожу на ближний песчаный остров. С южной стороны его от тепла застоявшейся в затонах речной воды и от солнечных лучей мерзлота сверху оттаяла довольно глубоко. Заросли ивы высоки и густы и похожи на бамбук в наших субтропиках. С северной стороны остров скован мерзлотой, покрыт мхом и порос лиственницей.
Где-то сильно горит тайга — воздух задымлен и пахнет гарью. Дымка смягчает контуры ближних гор и почти скрывает дальние.
Протока похожа на лесной ручей. Под бревнами журчит вода и отливает золотистой, чешуйчатой рябью. В жаркой тишине — почти тридцать градусов — тонко звенят комары.
Как-то я прошла в глубь острова узкой тропкой по бурелому следом за старым дедом, бывшим лесником, к его крохотной лачужке. Живет он один, занимается охотой, огородом, ловит рыбу, собирает ягоды, имеет пса, который спит на его постели и ест хлеб с маслом из рук. Пес не породист, но храбр и силен — спас деда от медведя, бесстрашно бросившись на громадного зверя, разодрал ему морду, когда старик уже лежал в когтистых лапах. Медведь взревел, выпустил деда, но сильно покалечил пса, и пес долго болел.
— Ценней для меня человека нету, — говорит дед весело. — У меня его все охотники торговали. Ни боже мой, ни за что. Уворовать пытались, так я его застраховал на три тысячи рублей. Пусть его теперь государство охраняет, я все начальство упредил, теперь их дело…
Чтобы не думать о злополучной лодке и собрать кое-какой материал, мы ходим с Володей в маршруты; он делает небольшие закопушки, научился определять льдистость и объемный вес мерзлых пород. Работу свою считает серьезной и важной и выполняет ее старательно и аккуратно.
Володя для меня остается загадкой. Казалось бы, первоначальное смущение давно должно пройти, но он молчалив, не улыбается и на меня по-прежнему не смотрит, а если наши глаза встречаются, он тут же отводит свои.
Лодка пришла на третий день к вечеру.
В ветреную ночь мы перебираемся через Юдому в маленькой, верткой, перегруженной лодочке. Темно, небо чистое, мигают маленькие светлые звезды. Река сильно сносит лодку и кажется бесконечно широкой. Где-то на том берегу в шалаше таежного обходчика мы дождемся четырех утра, когда придут с пастьбы лошади. Нас провожает и ведет лодку маркшейдер Чуриков. Я с сомнением смотрю на его мелкую фигурку и на то, как он гребет веслами, вроде балуется, плещет, едва опуская их в налетающие волны, угадываемые по крупным всплескам. Вода шумно клокочет на уровне борта. Лодку захлестывает, не видно, сколько набралось в нее воды, но чувствуется — много.