Тут и там на поверхности земли небольшие просадки, вроде неровных блюдец в траве, где заболоченные, где обманчиво сухие, размером в пять — двенадцать метров.
Все необычнее пейзаж, как будто кто-то решил показать нам здесь, на что способна вечная мерзлота; высокоствольный лес стоял на полметра в воде — чистой, холодной. В воде ярко отражались надломанные преломлением света деревья, и казалось, они вот-вот вылезут на берег.
Поверхность около леса и на лужке перед ним осела так, что стала почти на одном уровне с водой старицы, длинной и изогнутой, затерявшейся в тростнике. Старица кое-где с обвалившимися краями: подтаял лед, лежавший в берегах. Деревья в этих местах наклонились во все стороны.
Склон долины был вогнут и вместе с нижней частью террасы образовал амфитеатр — громадную чашу, постепенно оседающую и переходящую в бугристую поверхность, на которой бугры диаметром до пятидесяти метров, похожие скорее на бесформенные развалы грунта, окружены глубокими ямами, и если считать со дна этих ям, то бугры достигают двух-трех метров. Все они — и бугры и ямы — испещрены сетью широких, до метра, трещин, раскрывшихся до предела. На буграх шло вторичное пучение — они были покрыты более мелкими полигонами, тоже приподнятыми и стоящими, как бородавки, концентрическими ступенями.
Сразу даже трудно было понять, что развалов таких — множество, слева и справа, и вся поверхность от склона долины до реки спускалась вниз просторным полуцирком и несла все это на своей «спине». Ходить по такой местности, пробираясь между буграми и ямами было совершенно невозможно. Внизу слякоть, проваливаются сапоги, вверху сползает разжиженный грунт. И везде зияли трещины. Во многих буграх по кольцевым каналам с шумом бежали мутные глинистые воды и, будто зная дорогу, деловито сворачивали куда-то по одному им известному маршруту.
Никакой тропы через весь этот хаос, конечно, не было. Она кончилась, как только мы вышли на эту необычную сцену. Пропала. Будто завела и бросила, чтобы мы здесь остались. Пасмурная погода соответствовала разрушительному опустошению местности. Солнце едва угадывалось, казалось, оно вовсе не обязательно в мире. Деревья рисовались четко и выпукло.
Конечно, сделали остановку. Хотели разложить костер и пообедать, но места подходящего не нашлось.
Я вошла в тихий, замерший, затопленный лес и немного углубилась в него. Поверхность земли в лесу постепенно повышалась, уровень воды, подтапливавшей деревья, становился ниже, но для того, чтобы найти сухое место, надо было уйти слишком далеко.
Пришлось отказаться от горячего обеда. Взяли в руки хлеб, консервы и сгущенное молоко и отправились к подножию склона, где устроились на слегка обсушенной оползневой грядке, собравшей травянистый грунт в ряд небольших складок.
Ясно было одно, что такая картина возникла относительно недавно: лес не мог вырасти в воде. Были какие-то причины, нарушившие десятки лет существовавшее тепловое равновесие в грунте. Какое? Пригляделась. Трава и мох опалены — значит, пожар и работа воды. После пожара глубже оттаял и переувлажнился деятельный слой, начались усиленные процессы солифлюкции на склонах, термокарст и пучение у их подножия. Застоявшаяся в трещинах вода зимой способствовала пучению, а летом — протаиванию, разрушению поверхности и ее просадкам.
Обследование театра разрушительных действий мерзлоты заняло много времени. Погода улучшилась, небо посветлело, и светлее стало вокруг. Мы долго искали обходные тропы, нашли их у реки и вошли в свой привычный ритм. Как всегда, впереди виднелся проводник на коне, потом колыхались вьюки, и сзади, чуть отставая, ехал Володя.
Наступил самый прекрасный час дня — сумерки. Толпились неясные тени, деревья и кусты, как странники, то ли провожали нас, то ли сопровождали. Ветер шлепал по шляпе и куртке — удостоверялся, все ли сидит крепко. Я никогда не жалуюсь на ветер. Когда он срывает шляпу, я только недовольно (за ней ведь слезать надо с лошади) говорю ему вполголоса, но чтобы никто не слышал: «Ну-ну, потише…»
Казалось бы, здесь, в горах, в сентябре день должен гаснуть сразу, как свечка на ветру, но нет — полусвет и полутьма держатся долго. Сумерки пленительны: свет исходит от пены горной реки и светлых скал, от неба и от белых камней высохших ручьев.
Потом горы вошли в ночь, тихую, безлунную. В седле было хорошо. Не хотелось ни теплой избушки, ни теплого ночлега. Казалось, что лучше двигаться в этой ночи долго-долго, все время идти к неизвестному пристанищу и не знать, где и какое оно будет, просто ли на срубленных ветках, в шалаше или в любом другом месте. Похоже, желание мое сбывалось: пристанища не предвиделось.