Володя сидит на носу, подняв капюшон нашего «железного» брезентового плаща, одного из тех, что остаются стоять на земле, если из-под них осторожно вылезти.
Наконец лодка утыкается в берег, и Чуриков неожиданно громко кричит Володе:
— Эй, парень, чего сидишь, как рыбу ловишь, выскакивай скорей, бери цепь!
Володя быстро, но неуклюже поднимается, прижав к бедрам свои могучие руки, и не двигается. Лодку сносит, сильно наклоняя на один бок. Кажется, она вот-вот перевернется.
— Парень, — с изумлением и яростью вопит Чуриков, и странно, откуда у него взялся такой зычный голос — Я для чего тебе сапоги высокие дал — чтобы ты красовался на носу? Прыгай с цепью да держи лодку крепче, так тебя…
Володя все стоит. Чуриков, отрывисто чертыхаясь, тяжело, не разбирая, шагает по вещам один раз, другой, спрыгивает за борт, видимо, попадает в глубокое место, опять ругается, дергает цепь и с неожиданной силой тащит лодку на берег. Прыгает и Володя. Подтянув лодку между двумя валунами и закрепив где-то конец, Чуриков помогает мне сойти на берег.
Черный силуэт большой лодки, на которой мы завтра тронемся в путь, виден как огромный, занявший полнеба корабль. Шалаш обходчика в двух шагах. Перед шалашом догорает небольшой костер, сбоку черный котелок, по крупным красным углям попархивают синие мотыльки. В шалаше тихо, обходчик Михалыч, неторопливый, немолодой бородач, ждет нас.
— Залезайте, здесь просторно, и уха готова, — кричит он из шалаша.
Мы влезаем. Михалыч смотрит дружелюбно из-под светлых лохматых бровей и отодвигается в глубь шалаша.
— Вот только хлеба нет, не успел переправиться в магазин, — добавляет он.
Мы втаскиваем сумку с хлебом, Михалыч наливает всем в миски ухи, и, поужинав, мы тут же засыпаем, откинувшись на какие-то мягкие вещи.
В ЛОДКЕ ЗА КОНЯМИ
Утром на лодке хозяйничает лоцман, крупный рыжий мужик в «приискательских» штанах, подпоясанный красным шарфом, — Петро. Лоцман непрерывно и без всякой причины ожесточенно ругается.
— Петро, потише, — говорит Чуриков, — женщина едет.
— Один черт… Мне все одно… Да не тяни ты… кончай скорей… а то проканителимся… придется разгружать у переката… к полдню там мельчает… Садись быстрей…
Небольшой ветер гонит по Юдоме навстречу нам легкие, мелкие волны. Примерно в середине лодки укреплен высокий шест, с вершины которого тянется тонкий металлический трос. Он соединяется с тросом, идущим от носа лодки, и уходит к коням. Сзади на деревянной подставке укреплено огромное кормовое весло, которым орудует стоя лоцман Петро.
Недалеко позади идет другая такая же лодка за конями, но ее бывает видно только на изгибах реки.
Петро все время кричит. Он клянет ездовых, хотя они его не слышат, с ненавистью ругает весло, потому что оно идет круто, проклинает лошадей и реку, нас, мешки с мукой и бензин, что лежит в бочках на дне лодки.
Природа вокруг величественна и молчалива: горы, нависающие над рекой, скалистые обрывы, деревья, сине-белое окружье воды-неба.
Медленно уходят назад берега, среди зеленых стен открываются массивные обнажения глинистых сланцев, собранных в крутые, резко выраженные антиклинальные складки, или высокие, отвесно вздымающиеся над рекой песчаники — округлые, розоватого цвета. Обрывы отражаются в воде, разбиваясь на множество пестрых кусков и осколков. Осколки вертятся, дрожат, дробятся еще больше и стираются волнами, чтобы тут же возникнуть снова.
В распадках теснятся лиственницы и заполняют их доверху. Высота гор над рекой до четырехсот метров.
Пара белых коней с черными фигурами ездовых где-то впереди, у противоположного берега, кажется крошечной, но прекрасно оттеняется на зелено-голубом фоне. Кое-где из воды поднимаются громадные глыбы белоснежного кварца. Перед ними яркой белой оторочкой бурлит встречная волна. Местами долина сужается, становится сумрачнее и холоднее, и кажется, что громче рокочет река.
Обилие проток вынуждает довольно часто переправлять лошадей с одного берега на другой. В таких случаях мы ждем вторую лодку, обе они соединяются канатами, и лошадей ставят так, чтобы задние ноги у них были в одной лодке, а передние — в другой. На все это уходит много времени.