Деятельность Михаила Ивановича была неустанной и многообразной. Он писал научные книги и статьи, популярные издания и брошюры, читал лекции в высших учебных заведениях Москвы и Ленинграда, делал доклады везде, куда бы ни приезжал, консультировал у себя и в различных учреждениях по всем вопросам строительства. «Ни дня без строчки нового текста!» — эта поговорка трудолюбивых древних была и его девизом.
Во многих учреждениях к тому времени возникали отделы и группы, занимающиеся мерзлотой в прикладных целях. Михаил Иванович принимал во всем этом самое близкое участие, координировал научные исследования, руководил разработкой программ и созданием методических руководств. Организовывал экспедиции в Якутию, Забайкалье, на Кольский полуостров, на Европейский Север и участвовал в них сам. Под его руководством начали выходить «Труды Института мерзлотоведения».
Это было научным подвижничеством.
Михаил Иванович был очень нетребователен в быту и жил постоянно в близкой ему семье академика Прасолова, в скромной комнате с простой железной кроватью, столиком и полкой с книгами. Вся его жизнь ученого проходила в стенах созданного им учреждения.
При всем своем «парении духа» и высоком настрое жизни аскета Михаил Иванович был очень «земным». Он вникал во все, до мелочей. Все нужды сотрудников были его тревогами и заботами.
Душевная простота Михаила Ивановича и его скромность были необычайны. Помню, Михаил Иванович был тогда уже доктором наук и заместителем директора института (директором был В. А. Обручев). Я как-то пригласила его прочесть лекцию о вечной мерзлоте сотрудникам одного из отделов Главсевморпути, где тогда работала. За полчаса до назначенного времени я попросила своего товарища спуститься вниз, встретить Михаила Ивановича и проводить его к нам на четвертый этаж. Товарищ пошел, но тут же вернулся и сказал:
— Послушай, а что это за человек сидит здесь на лестничной площадке, ну там, где свалены сломанные стулья? С бородкой, пожилой такой, и пишет что-то. Он уже давно там, я его видел.
Михаил Иванович действительно сидел на одном из сломанных и перевернутых вверх ногами стульев, низко склонившись над тетрадкой, и что-то писал. Мне стало неловко, я спросила, почему же он не зашел в комнату, ведь мы его ждем. Он ответил: «Я пришел немного рановато и не хотел мешать товарищам, а мне завтра выступать на одном совещании, так вот я пока подготовил тут немножко это выступление».
В первые дни войны Михаил Иванович дважды был тяжело контужен взрывами бомб прямого попадания в его дом.
В письме к одному из своих учеников, за год до смерти, перед эвакуацией из Москвы, Михаил Иванович писал: «Мне все-таки хотелось бы провести мерзлотоведческий корабль через все бури современности и пустить его способным к плаванию в океане бесконечных достижений науки».
Болезнь прогрессировала, и осенью он выехал в Ташкент. Почему в Ташкент, почему не на какую-нибудь из мерзлотных станций института? В Ташкенте летом было жарко, душно, тяжко. Но в Ташкенте были Прасоловы, знакомые почвоведы; они навещали его, когда он был в больнице. Была рядом и помощница — лаборантка Е. А. Кирсанова, добрый, молодой, искренне преданный ему человек. Михаил Иванович работал до самого последнего дня, подготавливая к изданию работы, следил за деятельностью института, экспедиций и станций. Это она, его помощница, записала о нем: «…и в последние свои дни он духовно горел прежним огнем, восторгал и влюблял в себя всех, кто с ним сталкивался, был по-прежнему требователен к себе и к окружающим, и так же не мирился со всем непорядочным и нечестным…»
Мерзлотоведов около него не было. Никого. Мерзлотоведы были в специальных экспедициях или на фронтах Великой Отечественной войны. Не было и близких его сердцу пейзажей страны мерзлоты, привычной свежести родной стихии.
Болезнь обострилась. Было трудно с продуктами. Силы с каждым днем гасли. Через весь город, на окраину, он ездил к Прасоловым в переполненных трамваях, никогда не входил в них с передней площадки и с возмущением отвергал советы: «Там инвалиды должны ездить, я же не инвалид».
Он жил на даче, потом снова был в больнице. Не помогла и «здоровая мужицкая натура», как любил он говорить о себе. Очень больной и слабый, он умирал одиноким в солнечном декабрьском Ташкенте. Еще висели листья на ореховом дереве перед его окном. Он видел, как они падали на подоконник и смешивались с золотыми зайчиками его последнего солнца.