Идем по долине, где особенно ярки проявления вечной мерзлоты. Опять трещины, на дне которых свободно может лечь человек; опять бугры, поросшие травой, голубикой и мелкими кустиками шиповника. Кое-где кустики расщеплены разрывными трещинами пучения.
Неожиданно начались травянистые сухие поймы с высокими, чуть не в метр высоты, жесткими травами, выжженными солнцем. После трав вошли в сухие маревые «заповедники». Кочки — высокие, тонкие, лошади по грудь — качаются от неустойчивости. На каждой — пышный султан жухлой осоки, веером разваливающейся в стороны, как листья пальмы. Если кочку разрезать, будет видно, как кверху поднимается пучением слой серого иловатого суглинка. Нижняя часть кочки в мерзлоте.
Лошади опускают морды в эти жесткие волны и даже что-то схватывают там зубами. Невидимая тропа крутит между кочками по сухому, будто утрамбованному дну. Я задеваю кочки стременами и поджимаю ноги, чтобы не тормозить хода лошади. Хорошо, что в жару все высохло. Болотистые мари тягостны необыкновенно.
Над зарослями ивы мелькает темно-голубой силуэт хребта Сетте-Дабан (мы уже на правой стороне Аллах-Юня). Хребет вздымается почти до двух тысяч метров и сложен известняками силура и девона, то есть отложениями того же палеозоя, что и покинутые нами на том берегу песчаники и глинистые сланцы (на северном пути маршрута мы снова с ним встретимся).
Целый день шли в полосе свежих стремительных ветров, дующих с западных вершин этих хребтов.
Наконец оставили долину, свернули на приток и долго блуждали там в тайге в поисках нужной нам тропы, переходили вброд мелкие ручейки, карабкались на откосы, шлепали по мелким болотцам и часто оказывалось, что все это зря, что тропы никуда не ведут или ведут к какому-нибудь разваленному стогу сена, забытому с прошлого года заготовителями, к полуразрушенной избушке, одной из тех, в которых мы всегда ночуем, или к старому, заброшенному ключу, где еще валяются потрескавшиеся лотки и есть следы уединенного жилья человека, искавшего здесь свое счастье.
Перебираясь через поваленные лиственницы, пытаюсь с лошади достать рукой до верхушек их обгоревших, растопыренных в разные стороны корневищ высотой не менее двух с половиной метров.
Несмотря на усталость, я понимаю, что и блуждать здесь, искать и находить — все это значит познавать этот край. И радоваться всему — и этой речке, щедро усыпанной желто-красными пятачками неразменного золота осени, и красноталу в холодном тумане где-то в стороне над обрывом, и глубокой и влажной зелени мха, в котором я тону по колени, спешиваясь временами и переходя от дерева к дереву со своим описанием маршрута.
Там, где несколько троп пересекалось и казалось, будто они завязаны в сложный узел, проводник слез с лошади и, избегая глубоких колдобин с водой, пробрался ко мне. Похлопав коня по усталой морде — конь, не привыкший к ласке, дернулся, — он сказал виноватым голосом:
— Ну, вот, теперь не собьемся. Все в порядке. Корягу приметную увидел. Если теперь пойти направо, — он показал, — то через полчаса хода будет избушка, для ночлега подходящая. Я в ней ночевал. А налево тропа к моему дружку, охотнику здешнему, я-то сам ведь не местный, вот и путался. У меня к дружку дело большое. Коли не возражаете заночевать вдвоем со своим Владимиром в той избушке, я на ночь к другу подамся. Ну, а вьючных лошадей с собой возьму, чтобы вам не возиться. А утром пораньше приду. Как?
Я кивнула. Володя теперь двигался впереди меня, и все время перед глазами качалась его спина. Плечи как у Ильи Муромца, рост такой, что лошадь жалко. А если потребуется защита — никакой, я уверена. Счастье, что все трудности таежного пути уже кончаются.
До избушки дошли меньше чем за полчаса. Ее еще можно было хорошо рассмотреть в сумраке — небольшую, крепкую и — не по-таежному — с двумя застекленными окошками. В одном из них загадочно тонул свет уже погасшего за деревьями заката.
Мы спрыгнули с лошадей, привязали их у столба, и Володя стал снимать спальные мешки и седла.
Я подошла к порогу избушки — даже порожек был не в пример другим нашим временным пристанищам, стоявшим как на курьих ножках, — как вдруг что-то меня остановило у двери. Какая-то беспредметная тревога. Володя, не оборачиваясь, развьючивал лошадей. Показалось, в избушке кто-то есть. Тронула дверь — не заперта. А если кто-то есть, почему она не заперта?
Я обернулась и сказала Володе:
— Мне кажется, в избушке кто-то есть. Пойдите, посмотрите.