Елена налила себе воды из походной фляжки. Вода была тёплой, отстоявшейся, но на губах почему-то оставила странный, металлический привкус инея.
— Расскажи мне о нашем роде. По-настоящему. Не сказки для ребёнка. Правду. Я должна знать, что несу в себе.
— Сто семь лет, — начал домовой, и его голос приобрёл новые, незнакомые обертона — торжественные и печальные, будто шелест страниц древнего свитка. — Сто семь лет с тех пор, как лёд впервые коснулся Петрограда. С тех пор, как Анна Ветрова сказала: «Я приму тебя».
— А кто была Анна? — спросила Елена, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Кто после неё? Я хочу знать всех. Я хочу их видеть.
— Тогда слушай внимательно, — сказал домовой. — Это не просто имена в родовой книге. Это — цепь. Каждое звено — судьба. И ты — последнее. Пока.
Он сделал паузу, будто собираясь с силами, с памятью. Потом заговорил, и его голос стал похож на мерное потрескивание смолистого полена в печи, на которое так любила смотреть бабушка.
— Анна Ветрова. Твоя прапрабабка. Родилась в 1892-м в деревне на Онеге. Но судьба забросила её в Петроград, где она училась на медсестру. В её жилах текла кровь древнего рода — не царей и не князей, а тех, кто умел слушать землю, понимать шёпот трав и голос рек. Когда началось Замерзание, она не бежала. Она пошла к эпицентру. Не за властью, не за славой. А чтобы остановить боль. Она увидела не силу, а отчаяние, заключённое во льду. И сказала: «Я приму тебя. Не как оружие. Как бремя». Лёд остановился, признав в ней родную душу. Но связь со Скипетром, с самой богиней Мореной, сожгла её изнутри. Она умерла в 1927-м, в тридцать пять лет. Официально — от чахотки. На самом деле — от холода, проросшего в самое сердце. Но перед смертью… она успела родить дочь. Марию.
— Значит, Мария — её родная дочь? Та самая, с фотографии? — Елена потянулась к рюкзаку, к потрёпанному картону.
— Да. И в Марии с рождения была не просто способность к магии, а память льда. Она не училась заклинаниям по книгам. Она помнила их. Помнила холод Анны, её боль, её жертву. Она выросла при дворе, среди блеска инея и ледяной роскоши. Училась управлять стихией, читать руны на летящем снегу, слышать голоса спящих подо льдом рек. Её готовили стать следующей Императрицей. Но в 1943-м, в разгар Великой Отечественной Войны, которую здесь, в нашей реальности, называют Войной за Баланс, она всё поняла.
— Что она поняла? — прошептала Елена.
— Что Скипетр не спасает Россию. Что он душит её, консервируя боль, а не исцеляя её. Что Империя, построенная на льду, — это красивая, но бездушная гробница. И она сбежала. Бросила всё и ушла в Сибирь, чтобы найти легендарный «Исток» — место, где лёд родился, где можно было поговорить с самой его сутью. Но духи тайги, хранители тех мест, не пустили её дальше Байкала. Они почуяли в ней не искательницу, а беглянку, идущую от одной проблемы, а не к решению. Говорят, её призрак до сих пор бродит по берегу великого озера, зовя мать. Её голос — это ветер над водой, её слёзы — утренний туман. У неё была дочь. Евдокия. Родилась в 1945-м, в том самом доме в Архангельске, где Мария скрывалась под видом простой знахарки, лечащей травами и заговорами.
— Бабушка… — выдохнула Елена. — Бабушка — дочь Марии?
— Да. Евдокия Ветрова. Твоя бабушка. Она унаследовала всю родовую память, всю силу, но наотрез отказалась от пути Хранительницы и жизни при дворе. Она сказала старейшинам рода: «Пусть магия вернётся в народ, в землю, в избы. Пусть она будет в сказках, которые рассказывает мать ребёнку, в травах, что лечат лихорадку, а не сидит, заточённая в золотых палатах». За этот «бунт» её официально лишили имени в родовых списках Ветровых. Её назвали отступницей. Но духи… духи не забыли. Они видели её чистоту. И они дали ей меня. Последнего домового из рода Ветровых. И сказали: «Охраняй последнюю кровинку этого рода. Пока она жива — есть надежда, что однажды лёд и огонь найдут общий язык».
Елена опустила глаза. В горле встал ком. За окном мелькали сосны, каждая — как безмолвный страж. Каждая — как памятник ушедшим предкам, их выбору, их боли.
— Почему она не сказала мне? — голос Елены дрогнул. — Почему всю жизнь твердила только сказки? Я могла бы быть готовой!
— Потому что знание, полученное без выбора, — яд, дитя, — голос домового стал мягким, почти отцовским. — Она хотела, чтобы ты выбрала сама. Не из страха перед долгом. Не из слепого повиновения. А потому что твоё сердце, твоя душа скажут тебе: «Да, это мой путь». Она растила тебя человеком, а не орудием. Ибо орудие не может изменить систему. Только человек.
Елена замолчала, переваривая услышанное. Она вспомнила степную девушку из своего сна — Айгуль. Её глаза были не злыми, а уставшими. Полными той же безнадёжности, что, наверное, была в глазах Императрицы Ксении. Две женщины, две силы, стоящие по разные стороны невидимой баррикады, и обе — заложницы системы, обе — одинаково одинокие.