Рядом с ним — жрец Велеса. Высокий, с длинной бородой, окрашенной в синий цвет ледяной магией. На его груди висели амулеты — древние символы, языческие знаки, огрубелые от времени и использования. Его руки дрожали, но не от болезни. От силы. От магии, которая буквально кипела в его жилах, стремясь вырваться наружу. Елена видела, как мышцы его щек напрягались, как он сжимал кулаки, борясь с желанием встать и действовать.
И слева, в тени, сидел ещё один человек. Молодой, с проницательным взглядом. Его лицо Елена не узнала. Но что-то в его позе, в том, как он сидел на краю кресла, как его руки были готовы что-то схватить, говорило о том, что это был человек действия. Не советник. Исполнитель. Возможно, палач. Возможно, последнее лицо, которое узнают приговорённые перед смертью.
Гвардейцы привели Елену и Данилу в центр зала. Остановили их на расстоянии примерно в тридцать шагов от трона. Достаточно близко, чтобы увидеть выражение лица Ксении. Достаточно далеко, чтобы почувствовать дистанцию между подданной и королевой.
Между ними была пропасть.
Ксения сидела неподвижно. Её стройная фигура в чёрном платье была как скульптура, как часть архитектуры, как не живое, а лишь символическое изображение власти.
Долгую минуту она просто смотрела на них, ничего не говоря. Её серые глаза скользили по лицу Елены, исследуя, как если бы королева смотрела не на женщину, а на явление природы, требующее объяснения. Затем её взгляд переместился на Данилу, и Елена видела, как что-то дрогнуло в её лице — едва заметное, но всё же дрогнуло. Признание? Сожаление? Что-то третье?
Наконец, Ксения встала.
Она встала медленно, как если бы движение стоило ей огромных усилий. Её рука скользнула по подлокотнику трона, оставляя след льда. Везде, где касалась её рука, появлялись ледяные кристаллы, которые светились с собственным внутренним светом, словно холод, исходящий от её кожи, был не просто физическим явлением, но магическим, сознательным.
Её голос, когда она заговорила, был тихим, но раздавался по всему залу так, как будто каждый камень стен усилил его, как если бы сам воздух переносил каждое её слово с особой тщательностью.
— Елена Корнилова, — сказала Ксения, произнося имя с тем же тоном, которым произносят название болезни. — Елена, которую я знала когда-то. Елена, которой я доверяла. Ты проникла в Сердце. Ты спустилась в камеру под Успенским собором. Ты видела Скипетр. Ты прикасалась к цепям, что держат его. Теперь ты знаешь слишком много. Теперь ты видела.
Она спустилась с возвышения.
Это было невинное движение, просто встала со своего трона и спустилась вниз по ступеням. Но движение это было исполнено такой власти, такого авторитета, что весь зал словно присел, готовясь к чему-то грандиозному.
С каждым её шагом по красному ковру температура в зале падала. Морозники по краям комнаты спрессовались ближе к стенам, давая ей дорогу, как если бы её холод был материальным, осязаемым присутствием, которое отталкивало всё живое.
Ксения спустилась с возвышения и подошла к Елене так близко, что между их лицами осталось не более полутора метров. Данила напряг мышцы, готовясь к прыжку, но гвардейцы сразу же обнажили мечи, и он вынужден был остаться на месте.
— Знаешь ли ты, что видели те, кто до тебя спускался в ту камеру? — спросила Ксения, её голос был почти шёпотом, но он раздавался громко, как если бы говорила не один человек, а целая армия. — Знаешь ли ты, кем они становились после этого? Знаешь ли ты, что они видели?
Елена не ответила. Но Ксения, похоже, и не ожидала ответа.
— Они видели Россию, — продолжала королева, её голос вдруг стал почти ласковым. — Видели её истинную природу. Видели, что под покровом земли бежит не кровь, а ледяная магия. Видели, что солнце светит не совсем так, как должно. Видели, что каждый шаг, который они делают, каждый вдох, который они берут, поддерживается силой, которая не должна быть поддерживаема. Становились они врагами не потому, что желали быть врагами. Становились они врагами потому, что видели слишком много.
Она вернулась на свой трон.
Её движение было быстро, почти телепортацией. Она прошла расстояние в три шага и сидела обратно на троне, словно это было единое, неделимое движение.