На первый день она попыталась писать.
Взяла гусиное перо, окунула его в чернила, которые оставили ей в чаше из резного льда. Попыталась начать писать о том, что видела в подземелье, о Скипетре, о цепях, о третьем пути. Но каждое слово, которое она писала, казалось ей неправильным. Каждая фраза звучала как крик в пустоте, как голос, которого никто никогда не услышит. Буквы расползались на пергаменте, как раненые животные, как если бы холод Башни буквально ожидал её слов и сразу же их убивал.
Она прожила в Башне три дня, и каждый день её слова становились всё более бесцветными, пока она не перестала писать вообще.
На второй день она попыталась читать.
Взяла один из древних томов о магии Скипетра, открытых на странице, где рассказывалось о первой попытке освобождения. Прочитала, как волхв Ониисий спускался в подземелье и касался кристалла. Как его тело замёрзло, но сознание осталось живым. Как он провёл вечность, понимая, что он сделал неправильно, что третьего пути не существует, что есть только смерть или рабство.
Но слова расплывались перед её глазами, как если бы Башня Молчания не только поглощала звуки, но и смыслы. Как если бы в этом месте, в этом холодном, неживом месте, даже слова теряли свою силу, как если бы буквы сами не хотели быть прочитанными, не хотели давать ей надежду, которая была бы разбита.
На третий день она просто лежала на кровати и смотрела на потолок.
Потолок был из чёрного мрамора, и в нём были вкраплены кристаллы, которые светились едва различимо, как если бы звёзды попали под лёд и там застыли, освещая ледяной потолок неживым светом, создавая иллюзию космоса, заточённого в каменном своде. Она считала эти кристаллы. Один… два… триста семьдесят восемь… она сбилась со счёта и начала сначала. Один… два… триста семьдесят восемь… и снова сначала, как если бы этот счёт был единственной реальностью, оставшейся ей в мире без звуков.
Холод камеры был живым.
Это была странная мысль, но она приходила к Елене всё чаще. Холод не был просто температурой, просто отсутствием тепла. Он дышал. Он входил в её лёгкие, выходил из них, создавая невидимый танец льда и её крови. Каждый вдох был болью. Каждый выдох — облегчением, которое тут же сменялось новой болью. Её пальцы начали синеть. Её губы потрескались. Но внутри неё, в самой сердцевине её магии, что-то начало гудеть.
Это гудение было сигналом.
Сигналом чего-то, приходящего издалека.
Ночь четвёртого дня была особенной.
Елена почувствовала это так, как чувствуют подвижки земли перед землетрясением — не ушами, не глазами, а костями. Какой-то частью внутри неё, той частью, которая была магией, той частью, которая была древнейшей тканью её существа, эта часть вдруг напряглась, как натянутая тетива лука, готовая выпустить стрелу.
Что-то пришло.
Что-то или кто-то. Что-то живое, в отличие от молчания и холода Башни. Что-то, что нарушало священное молчание этого места, как если бы в консервированный мир вторглась жизнь.
Елена поднялась на кровати. Её мышцы напрялись. Прислушалась.
Молчание по-прежнему было абсолютным. Ни звука. Ни малейшего движения воздуха. Но молчание это было живым молчанием. Молчанием, которое что-то ждало. Молчанием, полным напряженности, как натянутая струна перед разрывом.
Затем она услышала (или не услышала, но почувствовала) едва различимый звук. Не слышимый ушами. Слышимый костями, кровью, самой магией внутри неё.
Звук чего-то, брошенного сквозь решётку окна.
Что-то упало на пол комнаты с едва слышным шёпотом, как снежинка, падающая в глубокую зиму.
Елена соскочила с кровати, всё ещё в том состоянии полусна, в котором время течёт странно и медленно.
Она подошла к окну. Решётка была ледяной, сделана из того же ледяного материала, что и цепи Скипетра, из того же материала, что и гребень в волосах Ксении. Холод от неё был настолько интенсивен, что Елена не могла её касаться голыми руками. Кожа прилипла бы. Это был холод, который не убивал, но который консервировал, который захватывал живое и держал его в неживом состоянии, в состоянии вечного ожидания.
Но сквозь решётку, лежа на полу, она видела что-то.
Записка.
Кусок пергамента, свёрнутый в трубку, лежал на её полу, как если бы кто-то специально кинул его в окно. Как если бы кто-то знал точно, в какой момент она будет готова получить это. Как если бы кто-то следил за ней, всё это время, пока она молчала и считала звёзды на потолке.
Елена наклонилась и подняла записку.