Домовой отступил назад, растворяясь в тени, в холоде, в молчании Башни.
— Двенадцать дней, — прошептал он, уходя. — У тебя есть двенадцать дней, Елена Корнилова. На тринадцатый день либо он живёт, либо всё заканчивается.
Домовой исчез.
Но его слова остались, висят в воздухе, как лёд, который не может растаять, как магия, которая пробивает молчание.
Елена всю оставшуюся ночь сидела на кровати и смотрела на записку.
Она прошла пальцами по каждому слову, ощутила неровности пергамента, место, где перо проткнуло бумагу от силы нажима, место, где может быть даже упала капля крови или слеза. Почувствовала в этой записке присутствие Данилы. Его решимость. Его веру. Его боль.
Писал ли он это в камере, беспокоясь о том, что его схватят? Писал ли это ночью, в темноте, при единственном свете магии? Давал ли он эту записку домовому с последней надеждой на то, что она получит её и поймёт, что он не оставляет её, что он верит, даже когда смерть близка?
Потом она сделала то, что должна была сделать давно.
Встала с кровати и подошла к тому месту в комнате, где лежали её вещи — просто пара одежды, несколько предметов, которые ей позволили оставить. Среди них была вещь, которая казалась совсем невинной: древний перстень, серебряный, с ледяным камнем, вставленным в центр.
Перстень был подарок её матери.
Подарок, который была дана ей на день совершеннолетия, когда девочка превращается в женщину, когда она получает право на тайны, на магию, на то, что старше времени. На перстне была выгравирована надпись на древнем языке, языке, которым говорили волхвы, когда Россия ещё верила в старых богов и просила у них благословения.
Надпись говорила просто: «Память — святыня».
Память о том, кто ты. Память о том, откуда ты пришла. Память о том, кто тебя любил. Память о словах, которые были сказаны, но не должны быть забыты.
Елена развернула записку Данилы. Осторожно, как если бы это была святыня, как если бы это были слова богов, сложила её в маленький свиток. Её пальцы дрожали, но она не позволила себе останавливаться.
Перстень был изготовлен так, что ледяной камень был полым внутри, не полностью, но достаточно, чтобы вместить маленькое письмо, маленькую тайну. Мать её это знала, когда давала перстень. Мать знала, что будут времена, когда слова нужно будет сохранять, прятать, держать близ сердца, не позволяя никому их видеть.
Мать знала, что будут времена, когда письмо станет единственной связью между двумя людьми, разделёнными пропастью, временем, смертью.
Елена спрятала записку внутрь перстня.
Когда она это сделала, ледяной камень светился ярче.
Он светил не холодным синим светом, как раньше. Он светил серебристо, как луна, которая смотрит вниз на спящий мир и видит в нём надежду, красоту, будущее.
Елена надела перстень на палец.
Холод от него прошёл по её руке, вверх по локтю, в сердце. Но это был холод живой, холод, который имел значение, который был наполнен смыслом, который нёс в себе голос человека, готовящегося к смерти.
Холод, который говорил: я жив. Я верю. Найди третий путь.
На следующий день Елена начала работать.
Она больше не писала. Писание было бесполезным в Башне Молчания — слова исчезали, как если бы их никогда не было. Вместо этого она думала.
Она думала о том, что видела в подземелье. О цепях, которые были одновременно светом и тьмой, огнём и льдом. О том, как они начали трансформироваться, когда Мария касалась их. О том сером свете, который родился из примирения противоположностей. О мелодии, которая звучала в ледяном сердце.
Она думала о Ксении. О том взгляде в её глазах, когда королева говорила о страхе хаоса. О том, как боль в голосе Ксении была настоящей, не притворством, не политическим расчётом. О том, как королева была так же пленена порядком, как Скипетр был пленён цепями. О том, как две женщины, королева и странница, были связаны одной цепью страха.
Она думала о Даниле. О его вере. О том, как он верил в неё, когда она сама не верила в себя. О том, что для него она стоила больше, чем его собственная жизнь. О том, как он готов был отдать эту жизнь, если это поможет ей найти третий путь.
И она поняла.
Поняла то, что не смогла понять раньше, что не может понять никто, пока не столкнётся со смертью в лицо.
Третий путь — это не ни один из двух путей. Это не революция и не подчинение. Это не разрушение старого и не консервация прошлого. Третий путь — это метаморфоза, которая содержит в себе оба предыдущих пути одновременно.