Буран остановился.
— Чтобы использовать её смерть, когда она больше не будет нужна живой, — закончила Елена.
Буран кивнул.
— Именно, — сказал он. — Потому что смерть Айгуль, кочевницы, дочери врага, смерть которой будет выглядеть как несчастный случай, как болезнь, как холод, — такая смерть может быть поводом для войны с кочевниками. Такая смерть может быть оправданием для того, чтобы отправить войска на границу. Такая смерть может быть способом для Ксении сохранить порядок, убив своего врага.
Елена встала.
Её мысли начали перепутываться, как нити лабиринта, как цепи Скипетра, как паутина магии, которая давит с каждой стороны.
Айгуль. Кочевница, враг, которая может быть союзником. Айгуль, чей брат был убит. Айгуль, которая пришла просить справедливости, а получила плен. Айгуль, которая находилась прямо под ней, в подземельях дворца, замёрзшая в ледяном сне.
Это была ещё одна жертва, ещё один пример того, как Ксения, в своём страхе, создавала большие беды, чем те, которые она пыталась предотвратить. Одна жертва на границе становилась причиной войны. Одна казнь становилась поводом для смерти миллионов.
— Мне нужно увидеть её, — сказала Елена. — Буран, мне нужно увидеть Айгуль. Сейчас. До восхода солнца. До того, как Данила… до того, как всё закончится.
Буран издал звук, похожий на ворчание, на птичий крик, на голос того, кто знает, что просишь невозможного.
— Это невозможно, — сказал он. — Башня охраняется. Подземелья охраняются морозниками, которые не спят, не едят, которые только охраняют. Ксения взяла все меры, чтобы никто не смог добраться до Айгуль. Никто, кроме неё самой.
— А домовой? — спросила Елена, и её голос был полон последней надежды. — Может ли домовой помочь нам? Домовой, который ходит сквозь стены, который знает все проходы Кремля?
Буран кивнул.
— Домовой ведёт переговоры, — сказал ворон. — Домовой понимает, что Ксения создала ловушку для самой себя. Что если Айгуль умрёт, то кочевники начнут войну. Что если Айгуль бежит, то Ксения потеряет рычаг переговоров. Что если Айгуль будет спасена, если её жизнь будет сохранена, а справедливость будет сделана, то это может стать третьим путём, может быть причиной, почему Ксения не нужно будет выбирать между войной и подчинением.
Домовой появился без звука.
Он просто был там, вдруг, в углу комнаты, как если бы он был частью Башни, как если бы её холодные стены создали его из самого себя, из холода, из молчания, из истории, которая жила в этих стенах столетия.
— Айгуль ждёт, — сказал домовой, и его голос был голосом человека, который знает, что время кончается, что каждая секунда отсчитывается на площади Кремля. — Она ждёт в камере, которая находится в трёх уровнях ниже. Там холоднее, чем здесь. Там магия Ксении держит её в состоянии ледяного сна, в том состоянии, когда человек не совсем живой и не совсем мёртвый. Когда он видит сны, но не может просыпаться. Когда он слышит голоса, но не может ответить.
Домовой протянул руку, сделанную из пара.
— Я могу тебя туда проводить, — сказал он. — Но я могу провести только тебя. Ворона Ксения почует. Она чувствует магию, которая не принадлежит ей. Но тебя она может не почувствовать, потому что твоя магия переплетена с магией Скипетра, с магией самой России. Твоя магия кровь земли. Ксения не может ощутить то, что является её самой.
Елена взяла руку домового.
Её рука прошла сквозь его руку, как если бы она касалась воздуха, как если бы домовой был не телом, а идеей, воплощённой в форму, была идеей дома, идеей защиты, идеей тех, кто живёт в стенах и охраняет их.
— Приведи меня к ней, — сказала Елена.
Буран прыгнул ей на плечо.
Пол комнаты вдруг стал мягким, как песок.
Елена почувствовала, как она начинает падать, как лёд, на котором она стояла, начинает растворяться, как если бы твёрдость мира стала жидкой, текучей, живой. Как если бы сами стены Кремля открылись ей на пути.
Она падала, но не вниз. Падала внутрь, в глубины Кремля, в подземелья, которые старше, чем любые стены, которые старше, чем Ксения, которые старше, чем сама Россия, которые помнят времена, когда здесь были лесные люди, когда боги здесь разговаривали с людьми, когда магия текла открыто, как реки текут в море.