Затем — жар.
На несколько мгновений температура скачет в другую сторону. Не просто тепло. Огонь. Пламя, которое кажется ей, хотя огня нет, которое она чувствует в костях, которое приходит с юга, из степей, из того места, где сидит Айгуль.
Стены камеры светят ярче. На них появляются узоры — не ледяные руны, а живые руны, руны, которые движутся, которые танцуют, которые показывают ей переход между мирами.
Елена смотрит на перстень на своей руке.
Ледяной камень начинает светиться не синим светом. Он начинает пульсировать, как если бы это было сердце, как если бы внутри камня билось живое существо. Пульсирует в ритм её собственного сердца. Пульсирует в ритм магии, которая пробуждается в Кремле.
— Засыпай, — шепчет домовой из рюкзака, хотя его рот не открывается, хотя его голос приходит не из тела, а из самого воздуха. — Засыпай. Морена хочет показать тебе.
И в этот момент сознание Елены начинает падать.
Падать не в пропасть. Падать внутрь, в глубины собственного ума, в те места, где живут видения, где живут возможности, где живут все выборы, которые когда-либо были возможны.
Она закрывает глаза.
И когда она их открывает — камера уходит.
Но прежде, чем явится первое видение, Елена видит воспоминание.
Ей было пять лет. Она сидела на коленях у бабушки Евдокии. Старая женщина плела ей ленту в волосы — красную ленту, символ жизни, символ крови, символ того, что остаётся в памяти.
— Послушай меня внимательно, — говорила бабушка, её голос был как старая, исцарапанная пластинка, как звук, который прошёл через столетия. — В мире есть три пути. Путь огня — это путь действия, путь жизни, путь, который разжигает кровь и дарует свободу. Путь льда — это путь покоя, путь порядка, путь, который охлаждает огонь и дарует стабильность.
Маленькая Елена слушала, не понимая ни слова.
— А третий путь? — спросила она, потому что даже в пять лет Елена понимала, что бабушка не договаривает самого важного.
Бабушка улыбнулась. Её улыбка была печальной, как улыбка того, кто знает что-то, чего никто больше не должен знать.
— Третий путь — это путь баланса, — сказала она. — Это путь, который очень трудно найти. Потому что все хотят выбрать либо огонь, либо лёд. Мало кто хочет нести баланс. Потому что баланс — это не победа. Баланс — это ответственность.
Бабушка взяла руку маленькой Елены.
— Наш род, род Ветровых, рождается с проклятием, — продолжала она. — Проклятием видеть все три пути. Проклятием понимать, что нет правильного выбора. Только выбор, который мы готовы нести.
Маленькая Елена почувствовала, как что-то внутри неё — какой-то орган, который не имел названия — начал болеть. Не физически. Эмоционально. Интуитивно.
— Бабушка, — спросила она, — а что будет, если я выберу неправильно?
Бабушка молчала долго. Потом:
— Тогда люди будут страдать. Будут страдать от твоего выбора. И ты будешь нести это бремя всю жизнь.
— А если я выберу правильно?
— Тогда люди всё ещё будут страдать. Потому что третий путь не избавляет от боли. Он просто распределяет её справедливо.
И видение заканчивается.
Елена открывает глаза — хотя глаз она не открывала, потому что они уже были открыты — и видит первое сновидение.
Елена видит Москву в огне.
Но это не видение издалека. Она внутри огня. Она дышит дымом. Она чувствует жар на коже. Это не видение — это переживание.
Огонь не жёлтый и не красный, как настоящий огонь. Огонь здесь — синий и оранжевый одновременно, переливается между двумя цветами, как если бы огонь был живым существом, которое танцует.
Стены Кремля падают не с грохотом. Они плавятся. Лёд превращается в воду, которая начинает кипеть, становясь паром. Белый пар поднимается в небо, как молитва, как крик, как последний вздох города.
На улицах — люди. Десятки тысяч. Но они не кричат в ужасе. Они поют. Они поют песни, которые Елена никогда не слышала, но которые она знает. Песни степей. Песни огня. Песни свободы, которая пришла слишком поздно, ценой слишком высокой.
На площади перед Кремлём — горит дерево. Огромное дерево, древнее дерево, дерево Род-матери, корни которого уходят глубоко в землю. Это дерево горит, но оно не исчезает. Оно преобразуется, становится чистым огнём, становится фениксом, который поднимается из пепла.
И этот феникс — это не просто птица. Это голос юга. Это воплощение гнева, справедливости, боли, которая больше не может молчать.
Над городом кружит огромная фигура. На первый взгляд это выглядит как облако дыма. Но потом это облако принимает форму — форму огромной женщины, созданной из пламени и боли.