«Спи, дитятко, баюшки-баю,
Лес тропинку тебе укажу.
Река песню свою споёт,
Ветер в окно твоё постучит.
Не бойся холода и тьмы,
Мы все с тобою, мы — твои».
Под этот шёпот и стук колёс Елена закрыла глаза. Путь был долгим, и силы ей ещё понадобятся. Впереди была Вологда — город на краю памяти.
Глава 4. Вологда: город на краю памяти
Поезд остановился так плавно и бесшумно, что Елена сначала решила — у неё просто заложило уши от долгой дороги. Не было ни привычного скрипа тормозов, ни грохота сцепляющихся вагонов, ни даже голоса проводника. Только нарастающая, абсолютная тишина. Та самая, что накануне заставила замолчать Северную Двину. Та, что высасывает звуки, мысли и саму волю.
Она сидела, замершая, прислушиваясь к стуку собственного сердца. За окном, в мареве метели, угадывались очертания низкого, приземистого здания вокзала и заснеженные крыши.
— Почему мы здесь? — наконец выдохнула она, не отрываясь от заиндевевшего стекла. — В расписании не было остановки. Мы должны были проехать Вологду.
— Он и проехал бы, — раздался из рюкзака голос, похожий на шелест пересыпаемого зерна. — Но ты остановила его.
— Я? — Елена обернулась, будто надеясь увидеть собеседника. — Но я ничего не делала!
— Ты неосознанно вызвала лёд, когда увидела станцию, — пояснил домовой. — Твой страх… и твоя память. Вологда — не просто город на карте. Это место силы, узловая точка, где линии судеб Ветровых переплелись особенно туго. И для тебя это — обязательный путь. Испытание духом, прежде чем тебя испытают силой.
— Почему? — спросила Елена, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— Потому что здесь, в 1943 году, твоя прабабка Мария сделала свой выбор. Она шла в Сибирь, к Истоку, но Вологда стала её последним рубежом. Здесь она в последний раз говорила с живым, не затронутым магией человеком — старым лесником. Здесь она окончательно поняла: Скипетр не спасает Россию — он разделяет её, создавая два враждующих мира — северный и южный. И именно здесь, не в силах идти дальше, она оставила знак — не для власти, а для той, кто придёт после с открытым сердцем.
Елена посмотрела на свою руку. Под кожей угольный глаз словно шевельнулся — не болью, а смутным признанием, отголоском чужой, но родной боли.
— Значит, я должна найти этот знак? Карту, инструкцию?
— Нет, — голос домового стал мягче. — Ты должна встретиться с памятью. Не с артефактом. Вологда не даст тебе оружия. Она предложит тебе выбор. И этот выбор определит всё.
Елена натянула потрёпанные перчатки, туже затянула ремень рюкзака и, сделав глубокий вдох, вышла из вагона. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, и поезд словно замер в ожидании.
Ступни её утонули в снегу по щиколотку. Воздух был неподвижным, густым, как в склепе. Он не колол лёгкие морозной свежестью, а обволакивал, как вата. Не было ни запаха дыма из труб, ни аромата свежего хлеба, ни даже знакомого запаха мороза. Только пустота, плотная, давящая, закладывающая уши.
Она стояла на перроне станции «Вологда», и всё вокруг, от заснеженных фонарей до веток деревьев, будто дышало одним, гигантским, остановленным дыханием.
Здание вокзала было построено ещё до Замерзания, в лучших традициях северного модерна: причудливые резные деревянные наличники, высокие стрельчатые окна с витражами. Присмотревшись, Елена увидела, что на витражах застыли не абстрактные узоры, а целые сцены из старинных былин — Илья Муромец на заставе, Садко в подводном царстве. Но витражи не отражали унылый свет дня — они впитывали его, словно губка, оставаясь тусклыми и мёртвыми. На фасаде, под самой крышей, висели огромные чугунные часы. Стрелки застыли на 3:17. Время Замерзания. Под ними, в камне, была высечена надпись, уже почти стёршаяся ветрами: «Здесь время помнит».
От станции, как лучи от замёрзшей звезды, расходились три улицы, уходя вглубь города-призрака.
Первая улица — широкая, парадная, с некогда богатыми купеческими особняками. Двух- и трёхэтажные каменные дома украшали резные балконы с ажурными решётками, фонари с медными, позеленевшими от времени куполами, могучие ворота с коваными узорами в виде снежинок и двуглавых орлов. На одном из балконов второго этажа застыла женщина в длинном платье с высоким воротником, держа в изящных пальцах фарфоровую чашку. Пар, который должен был подниматься от чая, так и застыл в воздухе, превратившись в хрупкую, стеклянную нить, сияющую в сером свете.