Вторая улица — узкая, мощённая крупным булыжником, вела вниз, к невидимой отсюда реке. По обеим её сторонам теснились лавки: аптека с рядами банок, где угадывались очертания засушенных трав; книжный магазин с раскрытыми на витрине толстыми фолиантами; мастерская часовщика с десятком циферблатов, стрелки на которых показывали то самое, вечное 3:17. На двери аптеки висела деревянная вывеска: «Зелья от забвения». Внутри было пусто и темно. Лишь на прилавке лежала открытая книга, и на пожелтевшей странице Елена смогла разобрать рецепт, написанный выцветшими чернилами: «Соль, рябина, слеза Ветровой».
Третья улица уходила вперёд, к центру города. Вдали виднелась большая площадь с очертаниями фонтана, купол церкви и памятник.
Елена, повинуясь внутреннему зову, тому самому инстинкту, что влек её к воде с детства, свернула на вторую улицу — к реке.
— Почему именно сюда? — спросила она, и её шёпот был поглощён всепоглощающей тишиной.
— Потому что река — это сердце любого города, — ответил домовой. — А сердце Вологды остановилось. Но оно не умерло. Ты должна услышать его последний, замерший стук. Понять, что чувствует земля, когда её лишают времени.
Улица была вымощена отполированным до блеска временем и ногами камнем. Снег лежал на нём неровными наносами, и Елена с удивлением заметила на нём свежие, чёткие следы — не свои. Кто-то прошёл здесь совсем недавно. В тёмном стекле витрины книжного магазина она на мгновение увидела не только своё бледное отражение, но и чёткий силуэт за своей спиной — женщину в военной шинели, с аккуратно убранными под пилотку волосами. Она резко обернулась. Улица была пуста.
— Она здесь, — прошептал домовой, и в его голосе прозвучала тревога. — Мария. Она ждёт тебя у фонтана.
Город не был мёртвым. В этом был самый жуткий ужас. Он был в ожидании. В каждом окне, за каждой шторой застыла жизнь, пойманная на грани между бытием и небытием. Мальчик лет пяти, запускающий в небо ярко-красный воздушный шар. Пёс, застывший в прыжке за палкой, которую только что кинул хозяин. Старик на скамейке, читающий газету с заголовком о победах на фронтах. Все они были запечатлены в одном-единственном мгновении. Ни до, ни после. Только сейчас, растянутое на века.
Елена вышла на большую площадь. В центре её возвышался огромный фонтан — круглый бассейн, по краям которого восседали бронзовые львы с оскаленными пастями. Но из их разинутых ртов не лилась вода. Она стояла в чаше, абсолютно неподвижная, превратившись в идеально гладкое, матовое стекло. И в этом ледяном зеркале отражалась не Елена, а другая женщина — в офицерской шинели, с погонами, на которых были вышиты тончайшие снежинки. Та самая, что смотрела на неё с потрёпанной фотографии.
— Это Анна? — прошептала Елена, подходя ближе.
— Нет. Это Мария. Твоя прабабка. Она была здесь осенью 1943-го. Искала путь в Сибирь, надеясь найти ответы. Но Вологда, чувствительная ко всякой боли, ощутила её раздирающий душу разлад — долг перед Империей и ужас перед её будущим. Город не пустил её дальше. Он запер её боль в себе, как в самом надёжном сейфе, пытаясь защитить и её, и остальной мир от последствий её отчаяния.
Елена подошла вплотную к бортику. Вода не была замёрзшей в привычном смысле — она отказалась течь, подчиняясь иной физике, иному закону. И вдруг — движение. Не на зеркальной поверхности, а в самой толще. Что-то длинное, бледное, с вуалью волос цвета водорослей, медленно поднялось со дна.
Русалка.
Её кожа была белой, как первый снег, и казалась полупрозрачной. Глаза — огромные, зелёные, как мох на заболоченных камнях. В них не было ни злобы, ни радости. Только бездонная, знакомая Елене тоска. Тоска по времени, по течению, по самому понятию «потом».
— Иди сюда, дочь Ветровых, — прошептала русалка. Её голос был похож на шелест камыша на ветру, на тихий плеск воды о берег ночью. — Здесь боль не течёт. Здесь она — навсегда. Ты устала бежать. Я вижу усталость в твоих глазах. Останься. Время не тронет тебя здесь. Не будет ни прошлого, ни будущего. Только вечное, спокойное настоящее.
Елена сделала шаг вперёд. Её ноги двигались сами, повинуясь не мысли, а древнему, глубинному инстинкту — инстинкту самосохранения через самоуничтожение. Вода манила. Не как опасная бездна, а как тихая гавань. Покой. После смерти бабушки, после жгучей метки Следопыта, после кошмаров в поезде — разве не этого она хотела? Просто… остановиться. Перестать быть собой, со своим грузом и своей страшной миссией.