— Это не для тебя, — сказал домовой. — Это для тех, кто придёт после. Для следующей Ветровой. Или для того, кому ты сама передашь эстафету. Ты — не первая, кто прошёл этот путь. Но, возможно, — последняя, у кого есть шанс его изменить.
На краю площади стояла старинная церковь Успения. Двери её были не заперты, а распахнуты настежь. Внутри было пусто и темно. Ни икон, ни горящих свечей, ни лампад. Только в центре, вместо престола, возвышался ледяной алтарь, и на нём лежал один-единственный предмет — старинный ключ. Медный, покрытый патиной, с выгравированной надписью: «Тому, кто помнит».
Елена подошла. Ключ манил её. В нём чувствовалась сила, власть над этим местом. Она протянула руку.
— Не трогай! — резко сказал домовой. — Это не подарок. Это — последнее испытание. Испытание на смирение. Если возьмёшь его — ты докажешь, что жаждешь власти над памятью. И Вологда не отпустит тебя никогда. Ты станешь новой стражницей, новой русалкой в этом фонтане.
— А если не возьму? — спросила Елена, замирая.
— Тогда ты докажешь, что помнишь не для власти над прошлым. А для жизни в будущем.
Елена посмотрела на ключ, на ледяной алтарь, на тёмный пролом двери, за которым виднелась застывшая площадь. Она медленно опустила руку и отступила на шаг.
В этот самый миг в церкви, казалось, из самого камня, из-под земли, раздался удар колокола. Один-единственный. Глухой, печальный, но чистый.
— Что это? — вздрогнула Елена.
— Прощание, — прошептал домовой. — Она отпускает тебя. Ты прошла.
Они вышли из города тем же путём. За спиной Вологда осталась такой же — застывшей, молчаливой, безумно красивой и бесконечно больной. Но когда Елена на перроне в последний раз обернулась, чтобы взглянуть на улочку, ведущую к площади, ей показалось — на углу одного из особняков стояла женщина в офицерской шинели. И она не просто смотрела. Она медленно, с достоинством, подняла руку и помахала ей на прощание. Мария.
— Она гордится тобой, — тихо сказал домовой.
— Откуда ты знаешь? — голос Елены снова дрогнул.
— Потому что я — дух очага, — ответил он просто. — А очаг помнит тепло всех рук, что грелись у него. Помнит все взгляды, полные надежды. И все прощания, полные веры.
Елена вернулась в вагон. Поезд, как и обещал, ждал. Двери были открыты. В коридорах — ни души. В своём купе она обнаружила на сиденье маленький, но ясный знак — ветку вербы, аккуратно перевитую алой шерстяной нитью.
— Это от неё? — спросила Елена, бережно поднимая ветку.
— От Вологды, — подтвердил домовой. — Верба — символ возвращения к жизни, воскресения. Красная нить — кровная связь с прошлым, которое нельзя разорвать. Город говорит тебе: «Иди. Но не забывай нас. Не забывай, какую цену платят за вечный покой».
Елена села у окна. Поезд тронулся так же плавно и бесшумно, как и остановился. За окном город-призрак поплыл назад и вскоре исчез в белой пелене метели, будто его и не было. Мираж. Сон наяву.
Но на её ладони, прямо под ободком перстня, угольный глаз, оставленный Следопытом, на мгновение вспыхнул — короткой, быстрой вспышкой, будто живой зрачок, увидевший что-то важное. — Что теперь? — спросила она, глядя на заснеженные леса, замелькавшие за окном.
— Теперь — дорога, — ответил домовой. — Настоящая дорога. А впереди, на следующей ключевой станции, тебя ждёт леший. Хозяин леса. И он будет требовать дань. Таков закон границ.
— Какую дань? — Елена сжала в кармане ветку вербы. — Золото? Хлеб?
— Не вещь. Не монету, — голос домового стал серьёзным. — Воспоминание.
— Какое? — она почувствовала холодный укол страха.
— То, которое ты больше всего хочешь сохранить. И то, которое ты больше всего боишься потерять. Обычно это одно и то же.
Елена посмотрела на вербу в своей руке. Потом — на бледную кожу с проступившими рунами и угольной меткой. Она вспомнила пустые глаза вологодских статуй, печальный взгляд русалки, прощальный жест Марии.
— Пусть требует, — тихо, но твёрдо сказала она. — Я иду не за властью. Я иду за правдой. А правда всегда стоит дорого.
И поезд, набирая скорость, унёс её дальше — вглубь заснеженной, зачарованной России, где каждая река помнит своё имя, каждый лес судит пришлых, а лёд — не тюрьма и не оружие, а вечное, безмолвное зеркало, в котором каждому предстоит увидеть своё истинное отражение.
Глава 5. Леший на перроне
Поезд вышел из метели с таким резким, почти физическим усилием, будто прорвал не просто снежную завесу, а плотную пелену между мирами. Одна секунда — белое месиво, хлеставшее по стеклам, оглушительный вой ветра. Следующая — абсолютная, звенящая тишина и неподвижность.