За окном не было ни снега, ни леса, ни полей. Был туман. Не белый и не серый, а скорее цвета старого серебра, застывший в воздухе, как дым от давно потухшего костра. Небо сливалось с землёй в едином, мертвенно-свинцовом мареве. Свет был странным, сумеречным, не принадлежащим ни утру, ни вечеру, ни дню, ни ночи. Воздух — густым и неподвижным, будто мир затаил дыхание в ожидании приговора.
— Где мы? — голос Елены прозвучал глухо, поглощённый этой неестественной тишиной.
— На границе, — ответил домовой, и его шёпот показался невероятно громким. — Не между областями или царствами. Между тем, что было, и тем, что будет. Здесь заканчиваются законы людей и начинаются законы земли. Здесь лес… начинает думать за себя.
Слова бабушки всплыли в памяти с такой ясностью, будто старуха стояла рядом: «Запомни, Лена, лес — не место. Лес — существо. Древнее, мудрое и безжалостное, как сама природа. И оно само решает, пустить тебя или нет, помочь или поглотить». Тогда, десятилетней девочке, это казалось красивой сказкой. Теперь, чувствуя на себе незримый, тяжёлый взгляд этого места, она верила каждой клеточкой своего тела.
Но прежде чем леденящий страх успел сжать горло, память, как спасательный круг, подбросила ей другое воспоминание — тёплое, пахнущее смолой и летней землёй.
Ей десять лет. Воздух над полями зыблется от жары, но в тайгу они с бабушкой входят как в прохладный каменный собор. Свет фильтруется сквозь густые кроны, ложась на землю зелёными пятнами. Пахнет хвоей, влажным мхом и чем-то древним, дремучим.
Бабушка, Евдокия, крепко держит её за руку, ведя по едва заметной тропе, усыпанной рыжей хвоей. На её плече висит холщовый мешочек с овсом, в кармане — заветная горсть крупной соли.
— Зачем мы идём, бабуль? — шепчет Елена, инстинктивно понижая голос под сводами вековых сосен.
— Потому что ты — Ветрова, — так же тихо отвечает бабушка. — А Ветровы не могут ходить по лесу, не поприветствовав его хозяина. Это не вежливость, детка. Это уважение. Как к старшему в роду.
— А он… хозяин… он злой? — глаза девочки широко раскрыты.
— Злым его делает только человеческая глупость и жадность, — качает головой старуха. — А ты не глупая и не жадная. Ты — как сам лес. Ты помнишь. А значит, он примет тебя.
Они доходят до сердца тайги — до круглой поляны, окружённой кольцом исполинских сосен, чьи стволы не обхватить и троим взрослым. В центре поляны стоит древний, дуплистый дуб. Из трещины в его коре медленно сочится золотистая живица, пахнущая мёдом и временем. Бабушка останавливается в двух шагах от него.
— Теперь зови, — говорит она, и в её глазах нет и тени шутки. — Уверенно. Но с почтением.
Елена глотает комок в горле. Её голосок дрожит:
— Леший… дедушка… выйди, пожалуйста. Мы с миром.
Воздух на поляне заколебался. Из-за дуба, не обходя его, а словно выплыв из самой древесины, появляется старик. В нём есть что-то человеческое — прямой стан, две руки, две ноги. Но всё остальное — от леса. Рубаха сплетена из зелёного мха, перемежающегося с серыми лишайниками. Штаны — из грубой, потрескавшейся коры. Борода — из длинных, перистых веточек папоротника. А глаза… глаза жёлтые, круглые и всевидящие, как у старого филина. В них нет ни злобы, ни доброты. Только пристальное, неспешное внимание.
— Дань, — говорит он. Его голос — низкий, скрипучий, точно треск сучьев под ногами путника в безмолвном лесу.
Бабушка молча кивает Елене. Та уже знает, чего ждут. Не вещи. Не монеты. Воспоминание.
Она закрывает глаза, изо всех сил стараясь не заплакать от страха. И вспоминает.
Ей три года. Лето. Она на задворках бабушкиной избы, собирает в подол ярко-красную землянику. Вдруг набегает туча. Гром грохочет так, будто небо раскалывается. Девочка в ужасе бросает ягоды и бежит не к дому, а в спасительную, как ей кажется, чащу. Бежит, пока не понимает, что заблудилась. Кругом — тьма, вой ветра в вершинах деревьев кажется волчьим. Она плачет, зовёт бабушку, но её голосок тонет в шуме листвы. И тут, под раскидистым папоротником, она видит глаза. Не волчьи. Человеческие. Тёмные, неподвижные, пристально смотрящие на неё. Они не моргают. Она вжимается в холодную, влажную землю, дрожит, и в её маленькой головке рождается самая страшная мысль, какую она только могла познать: «Меня бросили. Я никому не нужна. Никто не придёт».