Елена кивнула. Впервые до неё дошло с такой ясностью: главный конфликт — не между Империей и Ханом, не между севером и югом. Конфликт — в нарушении изначального баланса. И её миссия — не выбрать сторону, а восстановить равновесие.
Леший сунул руку в складки своего мохового «кафтана» и извлёк оттуда ветку ольхи. Она была живой, гибкой, с набухшими, готовыми лопнуть почками.
— Ольха — не просто дерево, — сказал он, протягивая ей ветвь. — Она — хранительница всех границ. Растёт на стыке стихий: у самой воды, но корнями цепко держится за землю; в чаще леса, но ветвями тянется к открытому небу. Древесина её не гниёт в воде — как не гниёт в веках память твоего рода. Сок её может остановить кровь — как лёд может остановить боль. Бусины, выточенные из ольхи, отваживают духов тьмы. А ветвь, взятая с благословения леса, — это проводник. Между Явью, что видима глазу, и Навью, что скрыта от большинства. Возьми. И пусть ведёт тебя не к трону, а к истине.
Елена взяла ветку. Та была прохладной, но не ледяной, и в ней отзывалась ровная, слабая пульсация, как будто в ней билось крошечное, зелёное сердце.
— Спасибо, — сказала она.
— Не меня благодари, — покачал головой леший. — Благодари лес. Он решает, кто достоин его даров.
С этими словами он отступил назад, к старому, покосившемуся фонарному столбу. И не обернулся, не исчез в привычном смысле слова. Он растворился — стал прозрачным, слился с древесной корой, вплёлся в узор теней, растворился в самом воздухе, пахнущем хвоей и озоном.
Елена осталась одна на перроне. Но странное дело — одиночества не было. Была свобода. Свобода от груза, который она тащила так долго, что считала его частью себя.
— Он забрал его навсегда? — спросила она у домового, всё ещё сжимая в руке ольховую ветвь.
— Нет, — успокоил он её. — Он сберёг его. Положил в тот самый сундук. Если настанет день, когда ты захочешь снова плакать от того страха, чтобы вспомнить, каково это — быть беззащитной, ты сможешь вернуться. Но знай: пока ты идешь вперёд, чтобы нести ответственность за других, этот детский ужас тебе только помешает. Сила не терпит слабости. Даже такой понятной и родной.
Она подошла к будке станционного смотрителя. Дверь, никем не тронутая, с лёгким скрипом приоткрылась, будто ждала именно её. Внутри было пусто, пыльно и темно. Лишь на грубо сколоченной стене приколота берёзовой шпилькой висела записка. Бумага пожелтела и истончилась, а чернила были бурыми, как запёкшаяся, замёрзшая кровь.
Она осторожно сняла её и прочла:
«Трон не спасёт Россию. Но и разрушение не исцелит её. Ищи не победы, а равновесия. Ищи союзника, что носит на груди амулет Сварога. Он укажет дорогу к Сердцу.»
— Это от него? От лешего? — спросила Елена.
— Нет, — ответил домовой. — От того, кто был здесь до тебя. Много лет назад. Морозник-отступник, бежавший из Москвы. Его зовут Данила. Значит, он шёл этим путём. И он выжил.
Елена сжала записку в кулаке, потом аккуратно сложила и спрятала в внутренний карман рюкзака. Значит, она не одна в этом безумии. Кто-то уже прошёл этой дорогой и оставил ей знак.
На выходе из будки, на ржавом гвозде, висел берестяной свисток. Простой, без затей, скрученный из полоски берёсты. Но когда она взяла его в руки, он издал тихий, чистый звук — не деревянный, а хрустальный, будто лёд, задетый пальцем.
— Это на случай, если лес вдруг замолчит для тебя, — пояснил домовой. — Если запутаешься в его голосах или собьёшься с пути. Свистни — и он напомнит тебе дорогу. Леший дарит такие только тем, кому доверяет безраздельно.
Елена повесила свисток на шею, под тёплый свитер. Он был холодным, но эта холодность была живой, успокаивающей.
Подходя к самой опушке, к тому месту, где перрон переходил в тропу, она увидела: одна из старых, могучих сосен у края леса наклонила свою вершину, склонившись так низко, что макушка её почти касалась снега. Это был не порыв ветра. Это был поклон.
Елена опустилась на колени перед этим древним стражем и высыпала у его корней щепотку соли — последнюю, что оставалась у неё от бабушкиного запаса.
— Спасибо, — прошептала она. — За проход. За урок. За правду.
Ветер, до этого молчавший, вдруг подул, зашелестел иголками сосен. И в этом шелесте не было ни угрозы, ни предупреждения. Только тихое, могучее благословение.
Она ступила на тропу. С каждым шагом лес вокруг словно оживал, становился ближе, понятнее. Она слышала не просто шум — она различала шелест коры, тихий шепоток переговаривающихся корней, ровное дыхание спящих под снегом зверей. Мир не просто был вокруг — он был внутри неё, становился глубже, объёмнее, настоящее.