Павел почувствовал, как холод ползёт по венам. Сначала — пальцы. Потом — запястья. Потом — сердце. Он хотел закричать, но голос замёрз в горле. Хотел бросить Скипетр, но пальцы не слушались.
В его глазах промелькнуло лицо Маши. Её улыбка. Её крошечная ручка, сжимающая его палец.
«Прости, дочка. Я хотел спасти тебя… а убил».
Григорий попытался вырвать Скипетр из его рук, но лёд коснулся и его. Он застыл, навсегда оставшись в позе спасателя.
Лёд полз по подвалу, по стенам, по лестнице. Он докатился до улиц Петрограда. Люди, которые бежали, останавливались — не падали, а просто… останавливались, как заводные игрушки, у которых кончился завод.
На углу Невского проспекта:
Мать склонилась над коляской. Пар от её дыхания застыл в воздухе стеклянной нитью. Младенец внутри — с открытыми глазами, полными удивления.
На мосту через Неву:
Влюблённая пара целовалась. Он обнимал её за талию. Она улыбалась. Навсегда.
У церкви Спаса на Крови:
Солдат стоял на коленях, молился. В руках — письмо жене: «Маша, прости. Я не вернусь. Но я люблю тебя». Слеза застыла на щеке, как бриллиант.
Лёд добрался до окраин. До деревень. До тайги. Россия делала вдох — и не могла выдохнуть.
В ту ночь никто не мог остановить лёд.
Кроме одной женщины.
Анна Ветрова — не та Анна, что осталась дома с дочерью. Другая. Дочь лесника с берегов Онеги, внучка знахарки, что лечила лихорадку заговорами на рассвете. Ей было двадцать пять, и она жила в Петрограде, училась на медсестру, чтобы помогать раненым.
Но в её крови текла не царская кровь, а кровь земли: та, что помнит, как пахнет мох после дождя, как шепчет сосна на ветру, как плачет река в ночь Ивана Купалы.
Когда лёд начал расти, она была на улице. Видела, как люди останавливаются. Видела, как мать замерзает над ребёнком. Видела, как город превращается в музей.
Её бабушка говорила когда-то: «Если увидишь лёд, который не тает, — это не природа. Это магия. И магию можно остановить только магией. Или жертвой».
Анна побежала к Зимнему. Не потому что была героиней. А потому что не могла не бежать. Руки дрожали. В горле — ком. Но ноги несли.
Она добралась до подвала. Увидела Павла — уже почти полностью превратившегося в ледяную статую. В его глазах — ужас и мольба.
Анна не кричала. Не плакала. Просто протянула руку — к Скипетру:
— Я приму тебя. Не как оружие. Как бремя.
Лёд остановился.
Не потому что поверил. А потому что услышал родной голос.
Голос рода, что веками жил не в тронах, а в избах; не в законах, а в сказках; не в войнах, а в колыбельных. Род Ветровых — не правители, а хранители границы между мирами. Те, кто умеет слушать землю и не бояться её тишины.
Анна взяла Скипетр в руки.
И почувствовала, как он входит в неё. Не как предмет. Как живое существо. Холод пополз по венам, но она не сопротивлялась. Она приняла его — всю его боль, весь его страх, всю его память о веках, когда люди резали друг друга за клочок земли.
Лёд отступил. Медленно. Неохотно. Но отступил.
Петроград задышал. Люди начали двигаться — медленно, как после долгого сна. Не все. Некоторые остались застывшими навсегда. Как Павел. Как Григорий. Как те, кого лёд успел коснуться слишком глубоко.
Анна упала на колени. Её ладонь, державшая Скипетр, обуглилась холодом. Волосы за секунду стали седыми. В глазах — янтарный отсвет, как у тех, кто видел Навь.
Но она была жива.
И Россия — тоже.
Так началась Империя Снежного Трона.
Анна стала первой Хранительницей. Скипетр — сердцем государства. Москва, куда позже перенесли трон, — его телом. А Россия — землёй, где магия больше не скрывалась под спудом, а стала воздухом, которым дышат все: от крестьянина до императрицы.
Но баланс был хрупок.
Потому что лёд — не жизнь. Он — покой. А покой, продлённый слишком долго, становится тюрьмой.
Анна правила десять лет. Она не носила корону. Не восседала на троне. Она просто держала Скипетр и слушала землю. Она родила дочь — Марию. Передала ей кровь рода. Но не успела передать мудрость.
Потому что в 1927-м, в тридцать пять лет, её сердце окончательно замёрзло.
Её похоронили в Кремле, в ледяной гробнице. На могиле — надпись: «Она приняла лёд, чтобы вы могли дышать».
Мария выросла при дворе. Её учили не любить лёд, а бояться его. В 1943-м, в разгар войны, она сбежала — искать Исток, место, где лёд родился. Но так и не вернулась. Говорят, она до сих пор ходит по берегу Байкала, зовя мать.
У неё была дочь — Евдокия. Бабушка Елены. Та самая, что отказалась от трона и вернулась в Архангельск, чтобы жить как человек, а не как символ.