— Почему он не спросил меня о Скипетре? — поинтересовалась она, идя по узкой тропе, что вилась меж стволов. — О Москве? О моей миссии?
— Потому что лесу, в его тысячелетней мудрости, всё равно, кто сидит на троне в городе из камня, — ответил домовой. — Ему важно лишь одно: чтобы жизнь продолжалась. Чтобы реки текли, деревья росли, звери плодились. Империя душит жизнь льдом. Хан выжигает её огнём. А ты… ты ищешь путь, при котором жизнь не просто сохранится, а будет процветать. Поэтому он не стал тебя судить. Он дал тебе шанс.
Она вышла на небольшую, солнечную поляну. За ней начиналась настоящая, глухая тайга. Сосны стояли, как безмолвные, покрытые инеем стражи. Берёзы белели в сумраке, словно девы в свадебных нарядах. А между ними, чёткая и ясная, лежала тропа, уходящая в самую чащу. Она вела прямо к ней.
Елена крепче сжала в пальцах ветку ольхи, чувствуя её спокойный, уверенный пульс.
И сделала шаг вперёд. Следующий. Главный.
Впервые за долгие-долгие годы, с того самого дня в трёхлетнем возрасте, она не боялась темноты, что клубилась между деревьями.
Потому что теперь она знала, поняла это на уровне инстинкта, на уровне крови:
Тьма — не враг.
Тьма — начало пути.
А где-то в самой непролазной глубине леса, под клубком древних, как мир, корней, леший, приняв свой истинный облик — существа из замшелого дерева и камня, — улыбнулся беззвучной улыбкой. И, достав из-под корней дуба небольшой, тщательно выделанный сундучок из чёрной ольхи, аккуратно положил внутрь маленький, дрожащий комочек света — воспоминание Елены. Рядом с тысячами других таких же — радостных, горьких, страшных, счастливых. Из этих воспоминаний и был соткан сам лес. И его тихая, вечная песнь.
Глава 6. Первый преследователь
Тайга встретила Елену не шепотом, а молчанием. Но это было не то гробовое, вымороженное безмолвие Вологды, где время остановилось по чьей-то воле. Нет, это молчание было живым, напряженным, полным скрытого смысла. Оно висело в воздухе, густое, как смола, настороженное, как дыхание огромного, невидимого зверя, затаившегося перед прыжком. Деревья стояли стеной, их стволы, темные и мшистые, сомкнулись так плотно, будто сговорились не пускать чужака дальше. Под ногами хрустел не снег, а мох, насквозь пропитанный льдом, ломкий и звонкий, как тонкое стекло. Воздух был тяжелым, пахло хвойной смолой, гниющими пнями и чем-то невыразимо древним — запахом самой земли, не тронутой ни лопатой, ни магией. От этого запаха даже домовой в рюкзаке затих, съежился, будто в присутствии старшего и более могущественного родственника.
— Он здесь, — прошептал он наконец, и его голосок прозвучал приглушенно, словно уткнувшись в ткань.
— Кто? Следопыт? — спросила Елена, инстинктивно сжимая ветку ольхи. Та отозвалась ровной, спокойной пульсацией, словно живой компас, указывающий не на север, а на нечто более важное — на истину.
— Нет. Не он. Лес. Сам лес. Он проверяет тебя. После Вологды, после того как ты отдала часть себя… ты стала другой. Прозрачнее. Чище. И лес это видит. Он не знает, можно ли доверять той, в ком лёд стал таким… ясным.
Она шла весь день, с рассвета до сумерек. Сначала по едва заметной тропе, протоптанной когда-то зверем или таким же, как она, путником. Потом, когда тропа начала петлять и теряться, она пошла напрямик, туда, куда незримо тянула ее ольховая ветвь. К вечеру ноги отяжелели от усталости, а в груди, в той самой пустоте, что осталась после лешего, снова зашевелилось знакомое чувство. Но это было уже не прежнее, грызущее одиночество потерянного ребенка. Это была тишина после бури. Пустота после добровольной жертвы. Отсутствие чего-то, что долго мешало и болело, и теперь по этой боли странно скучалось.
Найдя укрытие в мощных, как колонны, корнях вековой сосны, она принялась обустраивать лагерь. Она делала это не как случайная туристка, а как подобает дочери Ветровых, воспитанной в традициях. Сначала тонкой, но непрерывной линией высыпала круг из соли — последние крупинки бабушкиного запаса. Потом развесила на низких ветках вокруг небольшие веточки рябины с алыми, как капли крови, ягодами — защита от сущностей, жаждущих чужой энергии. В самый центр круга, на голую землю, она положила кристалл льда, доставшийся ей от Евдокии. Он замерцал тусклым, но стабильным синим светом, словно подлинное сердце, бьющееся где-то под толщей векового льда.