Елена с благоговением и страхом взяла ледяную капсулу. Она была холодной и тяжелой, несоразмерно своему крошечному размеру, будто в ней была заключена тяжесть целого мира.
— Почему? — выдохнула она. — Почему вы помогаете мне?
— Потому что баланс нарушен слишком сильно, — ответила старуха, и в ее бездонных глазах отразилась бесконечная усталость. — И слепое следование старому пути Империи, и яростный бунт против него Огня — ведут к одной пропасти, просто разными тропами. Ты — новое. Ты — вопрошающая. Ты несешь в себе и лед, и человечность. А тот, кто задает вопросы, а не слепо повинуется, имеет призрачный шанс найти новые ответы. Пусть даже поиск этих ответов будет стоить ей всего.
Дух-Хранительница медленно опустилась обратно в черные воды, не оставив на поверхности ни единого круга, ни единой ряби.
Елена стояла, сжимая в руке ледяную слезу, и смотрела на озеро, в котором теперь тускло отражались верхушки елей. Три видения жгли ее изнутри, оставляя на душе болезненные, незаживающие ожоги. Трон, одиночество и мертвый порядок. Огонь, союз, основанный на взаимном страдании и всеобщем разрушении. И третий путь… путь бесконечного, изматывающего напряжения, вечной борьбы на грани срыва и хрупкой, едва пробивающейся жизни, которую в любой миг могут растоптать.
— Я не знаю, смогу ли я, — тихо сказала она, больше себе, чем Даниле. — Я не хочу ни одного из этого.
— Никто не знает, сможет ли он, пока не окажется на краю, — так же тихо ответил он. — И никто не хочет такой цены. Но теперь ты хотя бы видишь пропасти, мимо которых тебе предстоит пройти. И знаешь цену за каждый из мостов через них. Это больше, чем дано большинству. Большинство идет слепо.
Он повернулся и пошел вдоль берега, оставляя ее наедине с ее мыслями и с тем страшным даром, что она держала в руке. Елена посмотрела на его спину, на амулет Сварога, поблескивавший на его груди. Он был частью этого третьего пути в ее видении. Частью того шаткого, невыносимого равновесия. Союзником, которого она, возможно, обречена была тащить за собой на дно или вознести к победе.
Сжав в одной руке ветку ольхи, а в другой — ледяную слезу, она сделала шаг, чтобы последовать за ним. Путь был долог, а испытания, она чувствовала, только начинались. Но теперь у нее было не просто бремя и не слепая судьба. У нее был выбор. И это осознание было страшнее и ответственнее любой предопределенности. Теперь все зависело от нее. И это было самым ужасным, что она могла себе представить.
Глава 8. Ночь у костра
Синева сумерек сгущалась, поглощая последние отсветы дня. Тайга готовилась к ночи — где-то вдали прокричала невидимая птица, с ветки на ветку перепрыгнула белка, спеша в свое гнездо, и где-то очень далеко, за горами, прошел первый, пробный вой волка. Воздух становился холоднее, колючим, и в нем уже витал предвестник ночного мороза.
Данила, казалось, чувствовал приближение холода кожей — он нашел для ночлега не просто укрытие, а настоящую крепость. Гигантский кедр, вывороченный когда-то бурей, лежал теперь, как павший великан. Его корни, толщиной в человеческое тело, сплетенные с землей и камнями, образовали натуральный дот, скрытый от чужих глаз завесой свисающего мха и колючего шиповника. Пространство под ними было сухим, устланным вековым слоем хвои, и пахло старым деревом, грибами и чем-то неуловимо древним.
Молча, с отлаженной, почти инстинктивной слаженностью, они принялись за обустройство лагеря. Елена, повинуясь внутреннему импульсу — не страха, а скорее ритуала, — тонкой, но непрерывной линией высыпала последние крупинки бабушкиной соли по периметру их маленького убежища. Это был не магический круг, не защита — той соли было слишком мало. Это был символ. Напоминание о пороге, о доме, который остался позади, и о том, что они теперь вместе переступили некую невидимую грань.
Данила тем временем, не теряя ни секунды, сложил в углублении между самыми толстыми корнями «таежный камин» — конструкцию из камней, направляющую жар внутрь укрытия, а дым — в сторону, в густую хвою над ними. Его движения были точными, выверенными, лишенными суеты. Он не просто разводил костер — он создавал очаг. Точку жизни в безразличной мощи спящего леса.
Домовой, едва первые язычки пламени лизнули сухие щепки, выкатился из рюкзака, словно пушистый клубок теней. Он устроился в самом теплом уголке, у самого основания костра, вжавшись в теплую землю. Его тенеобразное тело вобрало в себя тепло, и он заурчал — тихо, глубоко и блаженно, словно огромный кот. В этом урчании был отзвук того самого домашнего очага, духом которого он являлся, и Елена поймала себя на мысли, что этот звук — первый по-настоящему уютный, что она слышала с тех пор, как покинула Архангельск.