Елена смотрела на Лесника и… слышала его. Не скрипучие слова, а то, что пряталось за ними. Она слышала его скуку, его жажду хоть какого-то разнообразия в долгом зимнем дне. Слышала его страх — не перед ними, а перед тем, что его маленькая власть над этим клочком леса может быть оспорена. И сквозь это — тусклую, но живую искру доброты, задавленную годами одиночества.
— Документов у нас нет, — честно сказал Данила. — Мы — странники.
— Странники! — фыркнул Лесник. — Это каждый второй говорит. А на поверку — беглые каторжники да шпионы! Может, вы от Огненного Хана? А?
Он уставился на Елену, пытаясь поймать ее взгляд. Она не отводила глаз, и, кажется, что-то в ее спокойном, глубоком взгляде смутило его.
В этот момент из-за спины Елены, из приоткрытого рюкзака, высунулась теневая голова домового.
— А ты, старый хрыч, Пашка, не узнал? — прошипел он своим многослойным шепотом. — Или глаза совсем заволокло от старости да от самогона?
Лесник аж подпрыгнул, его глаза вылезли из орбит. Он тыкал посохом в сторону домового, будто отгоняя нечистую силу.
— Это… это кто?! Ты кто такой?!
— Я-то кто — знаю, — фыркнул домовой. — А ты вот, я смотрю, забыл, как двадцать лет назад у тебя в сторожке печка развалилась, и кто тебе помог новую сложить? Кто мышей от твоих сухарей отвадил? А?
Лицо Лесника Пашки изменилось. Злость и подозрительность сменились растерянностью, а затем и робким узнаванием.
— Неужели… Хозяин?.. Из избушки у Свиного брода?
— Он самый, — с достоинством сказал домовой. — А это — моя Ветрова. Последняя. Идет по своему делу. Так ты у нас дорогу теперь будешь мерить? Дань требовать?
Пашка смущенно заерзал, переминаясь с ноги на ногу.
— Да я… да я и не знал… Ветровы… это дело другое. Извините, Хозяин, не признал. Проходите, конечно. Только… — он снова посмотрел на Елену, — а она чего молчит? Знахарка, а сама — ни слова.
Данила снова открыл рот, чтобы что-то сказать, объяснить, но Елена мягко коснулась его руки, останавливая. Она посмотрела на Лесника, и в ее взгляде не было ни страха, ни упрека. Был лишь вопрос и понимание. Она медленно подняла руку и приложила палец к своим губам, а потом указала на свое ухо и на лес вокруг.
Она не могла сказать: «Я слышу вас всех». Но она могла это показать.
И старый Лесник, видимо, кое-что понимавший в лесных делах, вдруг все понял. Его глаза округлились уже не от страха, а от изумления и суеверного уважения.
— А-а… — протянул он многозначительно. — Немые речи… Понимаю. Дело ясное. Проходите, проходите, госпожа странница. Не задерживаю.
Он почтительно посторонился, пропуская их. Данила, немного ошарашенный такой быстрой переменой, кивнул ему и повел Елену дальше. Домовой, довольно урча, скрылся в рюкзаке.
Они прошли с полверсты, прежде чем Данила нарушил молчание, обращаясь больше к самому себе, чем к ней:
— Никогда не видел, чтобы Пашка так быстро сдавался. Обычно он часами может бухтеть, требуя хоть крупинку табаку за проход. А тут… будто испугался.
Из рюкзака донесся язвительный шепоток:
— Не испугался, а устыдился. Увидел, что перед ним не просто девка с парнем, а Ветрова, которая сквозь него насквозь смотрит. В его годы уже понимаешь, что есть вещи поважнее выпивки и власти над придорожной канавой. Она ему без единого слова все его одиночество, всю его тоску показала. Молча. Вот он и сник.
Данила кивнул, впервые за этот долгий день в его глазах мелькнуло нечто похожее на уважение не к стойкости, а к самой сути ее новой силы. Он больше не пытался говорить за нее или ограждать от мира. Он стал ее тенью, ее молчаливым союзником, понимающим, что ее безмолвие — это не слабость, а иная форма диалога со стихией, куда более действенная, чем любая его броня или клинок.
Шли они так еще около часа. Елена уже начала привыкать к этому новому состоянию, научилась немного «приглушать» одни голоса и «прислушиваться» к другим. Она узнала, что у страха есть горький, металлический привкус, а у радости — запах спелой земляники. Что у каждого живого существа есть своя, уникальная мелодия, складывающаяся в великую симфонию бытия.
И вот, когда солнце уже почти коснулось вершин дальних деревень, окрашивая снег в багряные тона, она почувствовала странное облегчение в горле. Словно тугая струна, натянутая внутри, вдруг ослабла. Она остановилась, приложила руку к шее.
И поняла, что час истек.
Она сделала глубокий вдох, готовясь к тому, что звук так и не вернется. И тихо, почти неслышно, прошептала первое, что пришло в голову. Слово, которое было не мыслью, не просьбой, а чувством, переполнявшим ее в тот миг.