С детства Елена слышала этот голос. Не ушами — грудью. Когда ей было страшно — а страшно было часто: отец ушёл, мать умерла рано, и только бабушка осталась — река напевала колыбельную. Когда радовалась — например, когда впервые прочитала «Слово о полку Игореве» и поняла, что слова могут быть живыми — река бурлила, как смех. А когда грустила — шептала: «Погоди, дочь. Всё пройдёт. Вода течёт — и боль унесёт».
Но теперь — тишина.
Стоя на мосту, Елена вдруг почувствовала — память проснулась. Не та, что хранится в голове. Та, что живёт в теле.
Ей восемь лет.
Весна. Апрель. Снег уже сошёл, но земля ещё мёрзлая. В избе пахнет полынью и страхом.
Мать лежит на лавке, укрытая старым одеялом. Лицо — белое, как простыня. Губы — синие. Она кашляет, и в платке, который прижимает к губам, — кровь. Алая. Слишком яркая для такого бледного лица.
Бабушка стоит над ней, шепчет заговор — старинный, тот, что передавался из поколения в поколение:
«Водица-сестрица, унеси боль-кручину,
Унеси хворь-неволю,
Верни дочери силу,
Верни матери волю».
Но заговор не помогает.
Елена сидит в углу, сжимает в руках тряпичную куклу, которую сшила мать, и плачет. Беззвучно. Потому что бабушка сказала: «Не шуми. Мать должна отдыхать».
Но мать не отдыхает. Она умирает.
В какой-то момент Елена не выдерживает. Она выбегает из избы, бежит к реке — той самой Двине, что всегда её слушала.
Падает на колени у воды, бьёт кулаками по льду: — Спаси её! Пожалуйста! Ты же можешь! Бабушка говорит, ты — живая! Спаси маму!
Река молчит.
Лёд не трескается. Вода не отвечает.
Елена кричит, пока голос не садится. Потом просто лежит на снегу, уткнувшись лицом в мокрые рукава.
Когда она возвращается в избу — мать уже мертва.
Бабушка сидит рядом, держит её за руку и плачет. Тихо. Как плачут те, кто видел смерть много раз, но так и не привык.
Елена подходит, смотрит на мать. Та будто спит. Почти улыбается.
— Почему она не спасла? — шепчет Елена. — Река. Почему она не помогла?
Бабушка гладит её по голове: — Река — не бог, дитя. Она не творит чудеса. Она только помнит. И иногда — утешает.
— Тогда зачем она? — кричит Елена. — Зачем эта магия, если она не может спасти?!
Бабушка обнимает её, прижимает к груди: — Магия — не для того, чтобы побеждать смерть. Она — чтобы не забывать жизнь.
Елена не поняла тогда этих слов.
Но теперь, стоя на мосту двадцать три года, она поняла: Магия — это не сила. Это ответственность.
Она обернулась к деревне. Архангельск — не город, а скорее посёлок на краю света, где все знают друг друга, но никто не лезет в душу. Избы, укрытые инеем, стояли тесно, как старики на морозе, прижавшись друг к другу за теплом. В окнах — ни огонька. Только луна, бледная и безучастная, лила на снег свой холодный свет.
Елена всегда чувствовала себя здесь чужой. Не потому что не любила — любила. Но потому что слышала то, что другие не слышали. А в деревне, где верят в домовых, но боятся тех, кто с ними разговаривает, это делало её «странной». Даже подруги в университете шутили: «Ты что, ведьма?» — и смеялись. Она смеялась в ответ. Но внутри — сжималась.
Елена пошла по узкой тропинке, протоптанной в снегу. Сапоги скрипели. Ветер стих, но тишина стала ещё тяжелее.
У калитки соседской избы стояла тётя Маша — пожилая женщина в ватнике, с платком на голове. Она подметала крыльцо, хотя снег всё равно падал.
— Елена? — окликнула она. — Куда это ты в такую метель?
Елена остановилась, натянула улыбку: — В город, тётя Маш. Дела.
Тётя Маша прищурилась: — Дела в такую ночь? Ишь ты… Смотри, не заблудись. Лес нынче злой — говорят, духи ходят. Вчера Петрович видел у реки тень. Без лица. Только глаза горят.
Елена почувствовала, как по спине пополз холодок. Но виду не подала: — Это Петрович после самогона видел, тётя Маш.
Тётя Маша покачала головой: — Смейся, смейся. А потом не говори, что не предупреждали. Духи нынче злые. Будто что-то их разбудило.
Она ушла в избу, плотно прикрыв дверь.
Елена постояла ещё немного, глядя на закрытые окна. Деревня спала. Но спала ли она спокойно?
Изба бабушки стояла на краю деревни, у самого леса. Её построил ещё прадед — плотник, что умел говорить с деревом. Стены были тёплыми даже в самые лютые морозы, а печь — будто дышала. Внутри пахло можжевельником, воском и старыми книгами. На полках — банки с сушёными травами, свитки, береста. На стене — икона Святой Марии, но перед ней — не лампадка, а маленький кристалл льда.