Очнулась она на мгновение, уже лежа на полу. Ее взгляд затуманенным стеклом скользнул по ледяным гробницам, по почерневшим, обугленным стенам, по одинокому язычку пламени в печурке, который агонизировал, словно последний свидетель случившегося кошмара. Потом ее глаза нашли Данилу. Он был здесь, всего в нескольких шагах, жив, дышал. Но пропасть, легшая между ними в тот миг, когда он увидел в ней не Елену, а нечто иное, казалась шире и глубже всей Волги. Он был по ту сторону случившегося. А она оставалась здесь, одна, с холодной, мертвой рукой и с еще более холодным, чудовищным знанием, поселившимся глубоко внутри. Магия больше не была даром или инструментом. Она была чудовищем, которое можно было выпустить на волю, подчинив ему свою волю, но никогда не приручив до конца. И это знание было страшнее всех Огненных Следопытов, вместе взятых.
Больше она ничего не слышала.
Три ледяных саркофага, запечатавших Огненных Следопытов, стояли в разгромленной избе, слабо мерцая в свете угасающего огня в печурке. Внутри них застыли вечные, удивленные тени. А на полу лежали двое — мужчина, истекающий кровью, и девушка с обугленной, замороженной рукой, в чье тело впервые проникла магия не как дар, а как насилие. И как рана. И где-то в подушке из мха и теней, глубоко в небытии, зализывал свои духовные раны маленький, преданный дух, сломленный ценою спасения тех, кого он поклялся хранить.
Глава 12. Исцеление льдом
Сознание вернулось к Елене не вспышкой, а медленным, мучительным всплытием со дна ледяного омута. Первым пришло ощущение холода — пронизывающего, костного, въевшегося в каждую пору. Потом — боль. Не острая, а глубокая, тянущая, словно кто-то выкручивал ее изнутри на ручной мясорубке. Она лежала на грубых, промерзших половицах, и сквозь щели в стенах тянулись бледные, жидкие лучи утреннего света, в которых плясала ледяная пыль.
Каждый вдох давался с трудом, будто легкие были переполнены ледяной пылью, которая не рассеивалась в воздухе, а застывала крошечными кристаллами вокруг губ, словно пытаясь сохранить эти мгновения для будущего. Голова была наполнена ледяной тишиной, в которой отчетливо звучали отголоски голосов, которые она слышала в лесу, но теперь они звучали иначе — как шепот замерзших рек, как тихое стонущее эхо гор.
Елена приподнялась, и мир на мгновение поплыл. Голова была тяжелой, густо набитой ватой и свинцовой стружкой. Она посмотрела на свою руку. Пальцы, покрытые узором из инея, напоминали ветви старого дерева после гололедицы. Она попыталась пошевелить ими — и не смогла. Они были чужими, деревянными, пришитыми к запястью. Лишь глухая, отдаленная боль свидетельствовала, что эта рука еще принадлежит ей.
Память вернулась обвалом. Бой. Огненные тени. Взрыв. Данила!
Она резко обернулась, сердце заколотилось в горле. Он лежал там же, где и упал. Лицо его было страшным — землистым, восковым, с синевой под глазами. Но самое ужасное было на его боку. Темное, багровое пятно на его поношенной одежде расползлось, стало огромным, влажным и липким. Кровь, алая и живая, медленно сочилась на пол, образуя небольшую, уже подмерзающую лужу. Каждая его редкая, прерывистая дыхательная волна отдавалась крошечной пульсацией в этой ране.
«Он истекает. Прямо сейчас. Пока я тут лежу».
Паника, знакомая и липкая, снова попыталась подняться в горле, сжать легкие. Но на сей раз ее пересилило новое, твердое и холодное чувство — ответственность. Он был здесь из-за нее. Он бросился вперед, чтобы защитить ее, зная, что шансов почти нет. И теперь он умирал. Из-за нее.
Она попыталась встать, но ноги, ватные и непослушные, подкосились. Голова закружилась, в висках застучало. Она поползла. Каждое движение отзывалось болью в онемевшей руке и протестом во всем теле. Она доползла до него, тяжело рухнув рядом на колени.
— Данила… — прошептала она, хватая его за плечо здоровой рукой. Его шинель была холодной и жесткой. — Данила, держись! Проснись!
Он не ответил. Его веки даже не дрогнули. Его дыхание было поверхностным, едва слышным. Отчаяние снова накатило, грозя захлестнуть. Что она могла сделать? Она не была врачом. Ее знание ограничивалось бабушкиными травами от кашля да заговорами от сглаза. А тут… глубокая, смертельная рана, нанесенная магией чистого огня. Обычные средства были бессильны.
Она лихорадочно осмотрелась, ища спасения, надежды. Изба была мертва. Выбитые окна, обугленные стены, три ледяных кокона, стоящие как безмолвные стражи, слабо мерцали в утреннем свете. Ничего. Ничего, что могло бы помочь.