Она открыла глаза.
От ее пальцев по пропитанной кровью одежде Данилы пополз иней. Не яростный, сковывающий все живое, каким он был ночью, а нежный, почти воздушный, похожий на морозные узоры на стекле в тихое зимнее утро. Он мягко обволакивал ткань, просачивался сквозь нее, касаясь обожженной плоти. Елена чувствовала под ладонью, как жар раны уступает место глубокому, проникающему холоду. Лед не резал, не жалил, не причинял новой боли. Он обнимал рану, заключал ее в хрустальный, прозрачный, идеально гладкий саркофаг. Багровое пятно перестало расползаться. Сочащаяся кровь застыла, превратившись в крошечные, алые рубины, вмурованные в толщу льда.
Она убрала руку. На месте ужасной, смертельной раны теперь лежала гладкая, слегка выпуклая пластина прозрачного, идеально чистого льда. Сквозь него, как сквозь стекло аквариума, была видна обожженная, но больше не кровоточащая плоть. Это не было исцелением. Это была стазис, остановка, передышка, дарованная смертью.
И в этот момент, когда лед полностью охватил рану Данилы, Елена заметила, что в середине ледяного саркофага, прямо над сердцем, появился маленький кристалл. Он был прозрачным, но внутри него мерцало слабое синее свечение, как будто сердце Данилы отдало частичку своей жизни, чтобы сохранить остальное.
"Это сердечный лед," — прошептала Арина, заметив, что Елена смотрит на кристалл. — "Он сохранит его жизнь, пока сердце бьется. Но помни, дитя, если когда-нибудь этот кристалл погаснет… значит, пришло время отпустить."
В этот момент Данила сделал глубокий, прерывистый, почти судорожный вдох. Его веки дрогнули, а потом медленно, тяжело поднялись. Его взгляд, сначала мутный и неосознанный, блуждал по закопченным балкам потолка, а потом нашел Елену. Он смотрел на нее, и в его глазах не было того животного ужаса, что был после взрыва. Было лишь глубочайшее, немое изумление, физическая слабость и немой вопрос.
— Ты… — прошептал он, и голос его был слабым, как шелест сухого листа по камню. — Ты… спасла меня?
Елена, не в силах сдержать дрожь, которая вдруг пробежала по всему ее телу — дрожь от напряжения, страха и дикого облегчения, — покачала головой. Слезы снова выступили на глазах, но на этот раз они были горячими и солеными.
— Ты спас меня первым, — тихо, но четко ответила она. — Я просто… вернула долг.
Старуха, наблюдающая за ними с невозмутимым видом, кивнула, и на ее морщинистом, как печеное яблоко, лице появилось нечто, похожее на редкое, скупое одобрение.
— Зовут меня Арина, — сказала она. — Арина-знахарка. Последняя, кто остался в этой деревне доживать свой век. Остальные… кто поумней — сбежали. Кто поглупее — полегли.
Она подошла к печурке, с трудом раздула слабые угольки и поставила на них потертый, закопченный котелок, наполненный снегом и щепоткой сушеных трав. В избе постепенно становилось теплее, и в воздухе поплыл горьковатый, но чистый аромат ромашки и чабреца.
Пока отвар закипал, Арина заговорила снова, уставившись на прыгающие язычки пламя, словно видя в них далекое прошлое.
— Я помню Замерзание, — начала она, и голос ее стал далеким, глухим, как будто доносящимся из-под толщи лет и льда. — Мне было десять лет. Мы жили тогда в другой деревне, под самой Москвой-рекой. Помню, как мать моя, Марфа, вытолкнула меня в сени, велела бежать в погреб, подальше от окон. А сама… сама повернулась к двери. Хотела, наверное, запереть ее на засов, чтобы лед не прошел. Но не успела. Ее заморозило на самом крыльце. Она так и стоит там до сих пор, я знаю. С протянутой рукой, будто хочет кого-то предупредить или остановить. Лицо… лицо у нее испуганное было. Но не искаженное. Застывшее. Как маска.
— А знаешь, дитя, — продолжила Арина, когда отвар закипел, и она разлила его по чашкам, — я не сразу поняла, что лед не враг. Вначале ненавидела его за то, что забрал мать. Но однажды, спустя много лет, я наткнулась на старую книгу, написанную на бересте. Там было написано: "Вода-водица, сестра-царица, не только лед, но и жизнь дает. Не убивает, но спасает. Не убивает, но запоминает. Умрет лед — забудется всё. А если не растает, то оживет". И я поняла. Лед — это не смерть, а долгая память. Он хранит то, что иначе исчезло бы.
Елена замерла, глядя на старуху. Она ждала ненависти, проклятий в адрес льда и всего, что с ним связано. Ждала обвинений в адрес ее рода.
— Почему… — осторожно, боясь спугнуть эту исповедь, начала Елена, — почему ты не злишься на лёд? На нас? На Ветровых? Ведь это из-за Скипетра, из-за Анны…