Арина медленно повернула к ней свое старческое лицо. В ее бледных, выцветших глазах не было ни злобы, ни обиды, ни желания мести. Лишь глубокая, неизбывная печаль, принятая и переваренная за долгие годы, и странное, твердое, как кремень, понимание.
— Потому что лёд не убивает, дитя, — тихо, но очень внятно сказала она. — Лёд хранит. Он остановил боль в тот миг. Он остановил время. Он не забрал у меня мать. Он оставил мне ее такой, какой я ее запомнила в самый последний миг. Испуганной, но живой. Любящей. Пусть и застывшей. Однажды, может… — она на мгновение замолчала, и в глазах ее мелькнула слабая, давно не гасимая искорка, — однажды, может, она оттает. И я смогу ее обнять. А может, и нет. Но у меня есть эта надежда. А там, где огонь прошел… там ничего не остается. Только пепел, который ветер развеет. И пустота. И никакой надежды. Лед — это память. Огонь — это забвение.
Эти слова пронзили Елену острее любого лезвия. Они легли прямо на душу, задевая самые потаенные струны. Она смотрела на запечатанную рану Данилы, на свою собственную обожженную руку, на три ледяных кокона, в которых застыли ее враги. Лед мог быть оружием. Тюрьмой. Но он же мог быть и защитой. Консервацией. Ожиданием лучших времен. Он не был синонимом смерти. Он был паузой. Возможностью. Шансом, который дается не всегда.
Она посмотрела на Арину, и в ее душе что-то окончательно встало на свои места, защелкнулось, как сложный замок. Она всю жизнь боялась этой силы, этого наследия, видя в нем лишь проклятие. А потом, столкнувшись с ней вплотную, увидела в ней лишь орудие разрушения. Но теперь… теперь она увидела третий путь. Путь хранителя. Путь не владыки, а садовника, который не ломает дерево, а укрывает его от мороза.
— Спасибо, — прошептала Елена. И это «спасибо» относилось не только за помощь Даниле. Оно относилось к уроку, который был важнее любого заклинания.
Арина кивнула, как будто понимая все без слов.
— Теперь вам нужно идти, — сказала она практично, разливая по деревянным, почерневшим от времени чашкам горький травяной отвар. — Они почувствовали вас здесь. Придут другие. У них свои способы. Выпейте, согрейтесь изнутри. А потом… в дорогу. К Москве. Решать свою судьбу и судьбу этой застывшей земли.
Елена взяла чашку здоровой рукой. Пар от настоя щекотал лицо, согревал заледеневшие пальцы. Она посмотрела на Данилу. Он уже пытался приподняться, опираясь на локоть, его лицо постепенно обретало краски, а взгляд становился ясным, острым, полным привычной решимости. И в этом взгляде больше не было той трещины страха и недоверия, что легла между ними ночью. Было понимание. Было принятие. И, что самое главное, было доверие. Он видел, что она не монстр. Он видел, что она учится.
Она научилась не только брать у льда силой, но и просить с покорностью. Она научилась не только разрушать, но и сохранять, лечить, давать передышку. И это знание, добытое ценой боли и страха, было первым, по-настоящему твердым шагом на пути к тому, чтобы обрести контроль над наследием, что жило в ее крови. Путь в Москву был долог и опасен, но теперь у нее внутри был компас. И имя этому компасу было не «Сила», а «Понимание».
Елена смотрела на свою руку, покрытую ледяными узорами. В этот момент она поняла, что лед никогда не был ее врагом. Он был не тем, что замораживает, а тем, что сохраняет. Не тем, что убивает, а тем, что дает время. Как реки, замерзающие зимой, чтобы весной с новой силой нестись к морю. Как зерна, сохраняемые в ледяных погребах до весны, чтобы дать новый урожай. Лед не был концом, а был частью цикла жизни. И впервые она не почувствовала, что магия льда — это проклятие ее рода, а поняла, что это дар, который нужно научиться понимать, а не бояться. Она вспомнила слова Лешего: "Лёд без весеннего таяния — это не зима, это смерть". Теперь она поняла их глубже, чем когда-либо. Лед должен таять. Но не раньше времени. Не до того, как придет весна.
Арина, наблюдая за Еленой, улыбнулась слабо и сказала:
— Знаешь, дитя, я не всегда была знахаркой. Когда-то я была крестьянкой, как и все. Но после Замерзания… после того, как мать моя застыла на крыльце, я нашла в сенях ее книгу. Не такую, как у вас в городе, с красивыми буквами. Ту, что писали на бересте, с рунами, вырезанными вручную. Там были не заклинания против болезней, а слова, что помогают понять, как лед может стать другом, а не врагом. Я училась месяцами, спрашивая реку, спрашивая лес, спрашивая даже тех, кто замерз. Они отвечали мне не словами, а чувствами, которые я учила понимать. И когда однажды в нашей деревне заболел мальчик, и его кровь, казалось, выливалась из него, как вода из дырявого ведра, я сделала то же, что делаешь ты сейчас. Положила руку на рану и попросила лед не убить, а сохранить. И он послушался. С тех пор я стала знахаркой. Не потому, что знала больше других, а потому, что научилась слушать то, что другие боялись.