— Ты — Ветрова. Я чувствую твою кровь.
Елена застыла. Она инстинктивно сжала в ладони ветку ольхи, которую носила с собой, но не подняла ее в защиту. Ее пальцы, обожженные и покрытые ледяными узорами, дрожали, но не от холода, а от внезапного, необъяснимого ощущения признания. Слово «Ветрова» произнесенное этим голосом, звучало не как имя, а как заклинание, пробуждающее воспоминания, которых она не могла иметь.
— Кто ты? — спросила она, голос дрожал, но не от страха, а от предвкушения, что вот-вот раскроется какая-то ключевая тайна, лежащая в самом сердце всего этого ледяного мира.
Ворон наклонил голову, его янтарный взгляд пронзил ее насквозь, и голос, исходящий из его клюва, стал еще тише, но от этого еще отчетливее:
— Меня звали Николай. Я был царём. А теперь — памятью.
Воздух вокруг замер. Даже буран, с ревом носившийся над землей, вдруг стих на мгновение, будто прислушавшись к словам ворона. Елена почувствовала, как ее сердце, бившееся до этого ровно и размеренно, вдруг забилось чаще. Николай. Это имя было знакомо ей с детства, но в контексте, который теперь приобрело. Ее бабушка, Евдокия, когда-то, в редкие моменты, когда у нее были силы говорить о прошлом, упоминала «старого царя», но всегда с сожалением, а не с ненавистью.
— Ты… царь? — прошептала Елена. — Но как? Как ты стал… памятью?
Ворон слегка наклонил голову, будто размышляя, с чего начать. Его крылья сложились, и он устроился поудобнее на ветке, не сводя с нее глаз. Затем начал говорить, и его слова, вырвавшись из клюва, превратились в картинки, словно сам буран начал проецировать на снежные тучи старые, забытые кадры.
— Я стоял на балконе, — начал он, и его голос стал более глубоким, отражая воспоминание. — Это был март 1917 года. Тот самый март, о котором ты, наверное, уже знаешь. Внизу — толпа. Тысячи людей, собравшихся под Зимним дворцом. Они кричали: «Долой царя!» Их голоса сливались в единый, разъяренный рев, но я не испугался их. Не испугался их гнева, их ярости, их решимости. Я испугался льда.
Елена почувствовала, как ее дыхание участилось. Она посмотрела на Данилу. Тот стоял рядом, сжав кулаки, его взгляд был прикован к ворону. Его пальцы, сжимающие рукоять ножа, слегка дрожали, но не от холода. Он знал, что сейчас услышит не историю из учебника, а правду, которую скрывали десятилетиями.
— Лед пришёл не с неба, — продолжал ворон, его голос стал почти шепотом. — Он пришёл из-под земли. Сначала это были трещины в асфальте, затем трещины в стенах. Я стоял на балконе, и вдруг понял: это не восстание. Это не бунт. Это… земля. Она говорила. Она кричала. Она сказала: «Хватит».
Слово «хватит» прозвучало в эхе бурана, и на мгновение ветер утих, словно земля сама замерла, вспоминая тот день. Елена увидела не глазами, а внутренним зрением: гранитные плиты Зимнего дворца, трескающиеся под ногами, реку, которая вдруг замерзла посреди течения — вода превратилась в стекло, в котором отразились лица испуганных людей. Каждая трещина в асфальте, каждая трещина в стенах, каждая остановившаяся в воздухе птица — все это было частью одного гигантского акта.
— Я пытался остановить его, — продолжал ворон, и в его голосе прозвучала боль, которую он не мог скрыть. — Взял Скипетр. Не потому, что хотел власти. Не потому, что боялся умереть. Потому что боялся, что мир развалится. Я думал, что если я возьму Скипетр, я смогу управлять льдом, остановить его, направить его, чтобы сохранить порядок. Но Скипетр не был инструментом. Он был… живым. Он поглотил меня. Превратил в это.
Ворон расправил крылья, и на мгновение Елена увидела не птицу, а силуэт человека, стоящего на балконе, с протянутой вперед рукой, из которой исходил ледяной свет. Но образ тут же исчез, и перед ней снова был ворон, сидящий на ветке, с янтарными глазами, полными невыразимой печали.
— Значит, Замерзание — не проклятие? — спросила Елена, и в ее голосе прозвучало не только изумление, но и надежда. — Это… защита?
Ворон медленно кивнул, его клюв едва заметно дрожал.
— И то, и другое. Земля защитила себя от хаоса. Она не хотела разрушения. Она хотела остановить. Но цена… цена была высока. Многие умерли, не разумея, что происходит. Другие просто… застыли, как статуи. И я стал одной из этих статуй. Не физически, но духовно. Скипетр не убил меня. Он сделал меня памятью. Я не могу умереть, потому что лед не убивает. Он сохраняет. Он превратил меня в живой архив, в напоминание о том, что может случиться, если люди перестанут слушать землю.
Елена посмотрела на свою обожженную руку, на ледяные узоры, которые теперь не казались ей чужими. Она вспомнила слова Арины: «Лед — это память. Огонь — это забвение». И вдруг поняла: Замерзание не было ошибкой. Оно было реакцией. Страны, на грани краха, земли, которая больше не могла выдерживать вес человеческой гордыни. Лед не пришел, чтобы уничтожить. Он пришел, чтобы спасти. Но спасение, которое не дает времени на выбор, становится проклятием.