Данила кивнул, его лицо было наполнено новым пониманием.
— И мы… мы должны найти способ, чтобы эта зима закончилась. Не силой, но пониманием. Не разрушением, но восстановлением баланса.
Когда они поднялись и собрались уходить, из рюкзака, где прятался домовой, донесся необычный звук. Не шелест листьев или потрескивание угольков, а тихое, мелодичное пение.
— Домовой? — удивленно спросила Елена, доставая рюкзак.
Из-за плеча Данилы появилась маленькая, почти прозрачная тень. Домовой выглядел странно — его обычно темные очертания были окрашены в серебристый оттенок, а глаза светились теплым, желтым светом, как угольки в печи.
— Ты пел? — спросила Елена, не веря своим ушам.
Домовой кивнул, его голос звучал иначе — мягче, с музыкальным оттенком.
— Это песня земли, — прошептал он. — Я слышал ее, когда буран начал стихать. Она всегда была со мной, но я не мог ее услышать, пока не начал слушать сердцем, а не ушами.
Он запел снова, и на этот раз Елена услышала мелодию. Это был не человеческий язык, а что-то древнее, напоминающее шелест ветра в листве и шепот реки. Но в ней чувствовалось что-то знакомое — как будто эта мелодия звучала в ее детстве, когда бабушка укачивала ее на коленях.
— Это… колыбельная? — спросила она, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза.
— Это песня памяти, — ответил домовой. — Песня, которую земля поет всем, кто готов ее услышать. Она поет о том, что жизнь не кончается, она только замедляется. О том, что даже в самом глубоком морозе в сердце деревьев спит семя весны.
Домовой положил маленькую руку на ее обожженную ладонь, и в этот момент Елена почувствовала, как ледяные узоры на ее руке слегка потеплели. Не исчезли, но стали частью ее, а не чуждым вторжением.
— Ты не должна бояться своей силы, — прошептал домовой. — Она не чужая. Она — часть тебя. Как дыхание. Как сердцебиение. Ты можешь жить с ней, не боясь, что она убьет тебя изнутри. Потому что ты не просто носитель силы. Ты — ее хранитель. И твое сердце — тот самый третий путь, о котором говорил ворон.
Перед тем как покинуть опушку, Елена остановилась и оглянулась. Буран полностью стих, и снег начал таять, будто сама земля решила, что память, которую она хранила, уже не нуждается в этом физическом проявлении. На месте, где стоял ворон, осталась единственная, крупная снежинка, которая не таяла, но пульсировала, как живое сердце.
— Это… память, — прошептала она, глядя на снежинку. — Он оставил нам знак. Чтобы мы помнили.
Данила присел рядом, его пальцы осторожно коснулись замерзшей снежинки.
— Я думал, что моя миссия — защитить Империю, — сказал он, глядя на снежинку. — Но теперь я вижу, что настоящая миссия — не защита. Это понимание. Не порядка, а баланса. Не силы, а мудрости.
Елена кивнула, чувствуя, как внутри нее что-то окончательно созрело. Она больше не боялась Скипетра. Она больше не боялась себя. Она поняла, что ее путь не в том, чтобы взять Скипетр и править, или отвергнуть его и бежать. Ее путь был в том, чтобы найти способ, при котором Скипетр перестанет быть оружием. При котором он станет инструментом баланса.
— Я не буду новой императрицей, — сказала она, и в ее голосе не было ни сомнения, ни страха. — И я не буду уничтожать Скипетр. Я найду способ, при котором он перестанет быть оружием. При котором он станет… связью. Связью между людьми и землей, между прошлым и будущим.
Данила встал и предложил ей руку. Его глаза были ясными, и в них не было больше того страха, который появлялся в них, когда он смотрел на нее после боя.
— Тогда пойдем, — сказал он. — Но не к трону. К пониманию. К миру, который может существовать, не разрушая себя.
Они двинулись в путь, оставляя за собой следы в таящем снегу. Ветер, который еще недавно бушевал, теперь был легким, почти ласковым. Солнце, пробившееся сквозь облака, освещало их путь, и где-то вдали, за горизонтом, уже виднелись огни следующей деревни.
Елена посмотрела на Данилу, на его уверенную походку, на амулет Сварога, поблескивающий на солнце. Она знала, что путь в Москву будет долгим и опасным. Но теперь она не боялась его. Потому что понимала: главная битва не за трон, а за способность видеть мир таким, какой он есть, а не таким, каким его хотели сделать другие. И этот путь — путь к истинному балансу — был ее истинной миссией.
А в рюкзаке, среди свитков и артефактов, тихо шептал домовой, напевая мелодию земли. Песня памяти. Песня, которая никогда не умрет, пока есть те, кто готов ее слушать.