Глава 15. Переправа через Волгу
Ночь накатила на опушку леса, будто тяжелое, промокшее до нитки одеяло. Снег, который весь день падал медленно и размеренно, вдруг обрел ярость. Но это был не просто буран — каждый порыв ветра казался осознанным, направленным, будто сама природа ополчилась против них. Воздух звенел от скрытого напряжения, и Елена чувствовала, как мельчайшие ледяные кристаллы впиваются в кожу не просто как снег, а как тысячи холодных игл, пытающихся до нее достучаться.
— Мы не сможем идти дальше в такую пургу! — крикнул Данила, прикрывая ее своей шинелью. — Этот ветер… он не просто дует. Он ищет нас! Чувствуешь? Он обходит стороной деревья, но бьет точно в нас!
Елена кивнула, с трудом переводя дыхание. Она чувствовала не просто снежную бурю, а нечто большее — древнюю, разгневанную силу, что просыпалась в самой сердцевине этого леса. Снег под ногами не скрипел, а издавал странный мелодичный звук, словно они шли по хрустальным струнам.
Именно тогда из снежной пелены, словно сама тьма обрела форму, выплыл огромный черный ворон. Его появление было неестественным — он не вылетел из леса, а просто материализовался из вихря снега, будто был частью этой стихии. Его крылья, широкие, как врата в иной мир, не просто рассекали воздух — они поглощали свет, оставляя за собой шлейф безмолвия.
Птица опустилась на ветку старой сосны, покрытой инеем, и Елена почувствовала, как воздух вокруг сгустился, наполнившись древней силой. Даже буран отступил, образовав вокруг них небольшой оазис тишины.
— Ты — Ветрова. Я чувствую твою кровь, — произнес он, и его голос был подобен шелесту столетий, скрипу вековых деревьев и шуму замерзающей воды.
Елена застыла. Не страх, а странное узнавание сковало ее. В глубине янтарных глаз птицы мерцало что-то человеческое, страдающее.
— Кто ты? — выдохнула она, чувствуя, как что-то внутри нее откликается на этот голос.
— Меня звали Николай. Я был царём. А теперь — памятью, — ворон склонил голову, и его взгляд стал отстраненным. — Твоя бабка, Евдокия… она подавала мне хлеб в те последние дни, когда я был еще человеком. Одна из немногих, кто смотрел не со злобой, а с жалостью. Я помню вкус того хлеба. До сих пор помню. И ее страх — не за себя, а за меня. Странно, не правда ли?
Данила сделал резкое движение, его рука инстинктивно легла на рукоять ножа. — Какие сказки! Царь мертв уже сто лет!
Ворон медленно повернул к нему голову, и в его глазах вспыхнули отголоски былого величия. — Смерть оказалась не так проста, солдат. Особенно когда ты становишься свидетелем собственного забвения.
Воздух вокруг снова замер, и Елена почувствовала, как границы реальности истончаются. Перед ее глазами поплыли видения — не ее собственные воспоминания, а чужие, древние.
— Я стоял на балконе в тот мартовский день, — начал ворон, и его слова оживали в воздухе, превращаясь в движущиеся картины. — Но это было не восстание. Не бунт. Это… была земля. Она говорила. Кричала. Она сказала: "Хватит".
Елена увидела внутренним зрением то, о чем говорил ворон: не просто толпу людей, а трещины, расходившиеся по гранитным плитам дворцовой площади. Река, замерзшая посреди течения — не постепенно, а мгновенно, словно время остановилось. Лица людей, застывшие в вечном ужасе и удивлении.
— Я взял Скипетр, думая остановить это, — продолжал он, и в его голосе зазвучала боль, которую не могли смягчить прошедшие годы. — Но Скипетр не был инструментом. Он был живым. Древнее меня, древнее этой империи. Он поглотил меня, превратил в память. Я стал свидетелем тысяч последних вздохов. Видел, как любовь застывала в глазах влюбленных, обращенных друг к другу. Как ярость мятежника превращалась в ледяную статую. Как детский смех обрывался, запертый в ледяном пузыре. Лед не просто убивал — он консервировал сам миг перехода. И в этом есть своя ужасающая святость.
Данила, до этого молчавший, шагнул вперед. Его лицо было искажено гневом и непониманием.
— А те, кто погиб? — его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Солдаты на постах? Крестьяне в избах? Дети, замерзшие в колыбелях? Их смерть — просто "цена", о которой ты так легко говоришь?
Ворон медленно повернул к нему голову, и в его глазах читалась бесконечная усталость.
— Каждая смерть отзывается во мне болью, солдат. Я ношу в себе все их последние мгновения. Каждый страх, каждую надежду, каждую несказанную молитву. Я не оправдываюсь. Земля защищалась от хаоса, который несли вы, люди. Но защита, не оставляющая выбора, становится проклятием. И я стал частью этого проклятия.