-- Беги, — сказал он коротко и чётко. В его голосе не было просьбы. Это был приказ. Приказ командира, солдата, человека, знающего, что один шанс стоит сотни слов. — Вперёд, к тому оврагу, что виден на горизонте. Прячься. Не оглядывайся. Что бы ты ни услышала.
-- Нет! — попыталась возразить она, но из её горла вырвался лишь беззвучный, отчаянный стон, похожий на предсмертный хрип раненого зверя. Она схватила его за рукав, вцепилась пальцами в грубую ткань, пытаясь передать ему весь свой ужас, всё своё «нет», всю свою потребность не быть снова брошенной, оставленной одной.
Он грубо, но без гнева, высвободил рукав. Его глаза встретились с её глазами. И в них она увидела не гнев, не разительность. Она увидела ту же самую, леденящую душу ясность, что была у него в ночь у костра. Ясность человека, видящего единственный путь и готового заплатить за него любую цену. Но в самой глубине, в этих серо-зелёных омутах, плясали крошечные огоньки чего-то другого. Сожаления? Прощания?
-- Это мой долг, Елена, — произнёс он тише, и в его голосе вдруг прозвучала та самая, знакомая, почти отеческая нежность, что согрела её в холодную ночь. — Не перед Империей. Не перед троном. Твой долг — идти вперёд. Мой — обеспечить тебе эту возможность. Беги. Живи. Иначе всё это… всё, что было… было зря.
Он развернулся и широким, уверенным шагом пошёл навстречу невидимой ещё угрозе, оставляя её одну на мёртвой земле. Его фигура в распахнутой шинели, с винтовкой в руках, казалась вдруг невероятно огромной и одинокой на фоне бескрайней чёрной пустоши, последним живым бастионом на краю небытия.
И тогда из-за пологого холма на востоке, подняв клубы чёрной пыли, словно рождаясь из самой пустоты, показались они.
Три всадника. Но это были не люди, не духи, не призраки. Это были ходячие символы уничтожения. Их доспехи — наслоения спекшегося пепла и застывшей сажи. Их лица под рогатыми шлемами были лишены черт — только гладкие маски, и на месте глаз — две точки холодного, синего пламени, горевшие без интереса, без гнева, без чего бы то ни было живого. В руках они держали кривые сабли, на остриях которых плясали те же синие язычки. А их кони… Кони были слеплены из пепла и теней. Плоть их дымилась и колыхалась, копыта не стучали, а лишь беззвучно вздымали облака чёрной пыли. Воины Хана. Сапёры небытия.
Елена, парализованная страхом, сделала первый неловкий шаг назад. Потом второй. А потом её ноги понесли её сами, повинуясь древнему, животному инстинкту самосохранения, приказу Данилы и отчаянному шепоту домового: «Беги, дитятко, беги!» Она бежала, спотыкаясь о трещины в почве, задыхаясь от едкой пыли и собственного ужаса, не чувствуя под собой ног.
Со спины донёсся первый резкий звук, нарушивший гнетущую тишину, — сухой, металлический щелчок затвора винтовки Данилы. Потом — оглушительный грохот выстрела. Ещё один. Она не оборачивалась. Она бежала, сжимая в одной руке безжизненную ветку ольхи, а другой прижимая к груди рюкзак.
Потом послышался другой звук — леденящий душу, нечеловеческий визг, словно резанули по живому металлу. Звон сабель, встретившихся с чем-то твёрдым. Данила не просто стрелял. Он использовал свою природу морозника. Лёд, слабый и блеклый в этом мёртвом месте, всё же послушался его. Елена краем глаза увидела, как земля перед одним из всадников покрывается скользким, прозрачным настом. Конь, не ожидая этого, поскользнулся, его дымчатая нога подломилась с сухим хрустом. Всадник рухнул, на мгновение превратившись в клуб копошащейся тьмы.
Но двое других были невредимы. Один из них поднял свою саблю, и синее пламя на острие вспыхнуло ярче. Он не рубил щит Данилы — он ткнул в него, и лёд не растаял, а с тихим шелестом рассыпался в чёрный пепел, будто его не растопили, а стёрли из реальности. Это была не магия, а её противоположность. Анти-сила, пожирающая самую суть бытия.
Короткий, отрывистый крик Данилы — не боли, а ярости, предельного усилия перед лицом невозможного. Елена зажмурилась, бежала быстрее, пытаясь заглушить внутренний ужас стуком собственного сердца, которое колотилось, как птица в клетке, готовое разорвать грудную клетку.
И тогда она услышала новый звук. Глухой, тяжёлый, мягкий. Звук падения тела на землю. Звук, который не мог заглушить даже вой ветра.
Тупой удар о чёрную, безжизненную твердь.
Он отозвался в её костях, в её душе, ледяной пустотой, страшнее любого крика.
Она замерла. Её ноги стали ватными, подкашиваясь. Весь мир сузился до этого одного, чудовищного звука. Время замедлилось. Она медленно, с невероятным усилием, преодолевая оцепенение, заставила себя обернуться.