Елена и Данила шли туда, куда их привел Буран. Данила, опираясь на ветку ольхи, едва держался на ногах. Его рана, хотя и была залечена ледяным саркофагом, все еще кровоточила, пропитывая одежду алым, как первая весенняя роса. Кровь, вытекая из его тела, не пропитывала снег, а превращалась в тонкие нити льда, соединяющие его с землей. Эти нити не были твердыми, а пульсировали, словно живые вены, и при каждом вдохе Данилы лед слегка сокращался и расширялся, создавая ритм, похожий на дыхание.
Ледяные узоры на его ране не случайны — они повторяли узоры, которые Елена видела на своей руке, но искаженные, словно отражение в треснувшем зеркале. Это символизировало, что Данила стал частью этого места, его судьба теперь переплетена с судьбой павших здесь морозников. Каждый его шаг заставлял ледяные нити натягиваться, издавая едва слышный звон, который отдавался в висках Елены.
— Ты сильнее, чем я думал, — прошептала Елена, поддерживая его за плечо. — Сколько ты еще выдержишь?
— Достаточно, чтобы дойти до конца, — ответил он, и в его голосе не было страха, только усталость, смешанная с несокрушимой волей.
Воздух вокруг становился все гуще. Вместо обычного зимнего мороза они чувствовали нечто другое — холод, который исходил не от погоды, а от самой земли. Снег под ногами не хрустел, а шелестел, будто мертвые листья, и в этом шелесте слышались слова, которые невозможно разобрать, но которые вызывали в душе тревогу и непонятное притяжение.
— Они уже здесь, — прошептала Елена, ощущая, как ледяная рука пульсирует в такт с чем-то глубоко в земле. — Призраки.
Данила кивнул, несмотря на боль. Он видел их тоже. В тумане, поднимавшемся с земли, медленно материализовались фигуры в потрепанных шинелях, с обветренными лицами и глазами, полными усталости и безысходности. Это были морозники, павшие в этой войне. Их силуэты то появлялись, то исчезали, как дым, но в их взглядах читалось не гнев, а печаль. Многие из них были прозрачны, их очертания терялись в воздухе, но некоторые — те, чья связь с этим местом была сильнее — держались более плотно, их шинели и оружие оставались четкими, словно они ушли в бой лишь минуту назад.
Елена замерла, чувствуя, как дыхание замедляется. Призраки не нападали, не кричали, не угрожали. Они просто шли своим вечным путем, повторяя последние мгновения своей жизни. Некоторые из них, проходя мимо, касались ледяных стен, которые когда-то создавали морозники, и в этих стенах появлялись новые трещины, словно память о сражении становилась более глубокой с каждым новым призраком.
— Воины Хана исчезли, — произнес Данила, оглядываясь. — Их здесь больше нет. Буран отогнал их.
Елена кивнула, вспоминая, как Буран — в образе ворона с янтарными глазами — предупреждал их, что на этом поле им предстоит столкнуться с тем, что может помочь им понять истину. Теперь она понимала, что он имел в виду.
Внезапно из толпы призраков выделилась одна фигура. Это была женщина в потрепанной офицерской шинели, с погонами, на которых вышиты были снежинки. Ее лицо было бледным, но спокойным, и в ее глазах не было той безысходной пустоты, что читалась в глазах других призраков. Она подошла ближе, и Елена увидела на ее груди маленький кусочек льда, который пульсировал синим светом, как живой.
— Ты похожа на меня, — произнесла женщина, и ее голос был похож на шелест ветра в сухих листьях, но при этом ясный и отчетливый. — Но ты сильнее. Я бежала. Ты идешь.
Елена замерла. Она уже видела эту женщину — на фотографии, которую нашла в сундуке из черной ольхи. Это была Мария, ее предок, прабабка, которая когда-то служила в армии Империи Снежного Трона.
— Мария? — прошептала она. — Ты… видела Исток?
— Я видела Исток, — кивнула призрак, и в ее глазах мелькнуло что-то, похожее на улыбку. — Там лед рождается из слез земли. Там, где боль Земли становится настолько велика, что она не может выразить ее никак иначе, кроме как замерзанием. Я поняла: Скипетр не спасает. Он держит баланс. Но баланс без движения — это смерть. Лед, который не тает, не дает жизни, он только сохраняет. Империя сделала ошибку, остановив время. Но остановка — это не жизнь. Это память, которая медленно умирает.
Елена почувствовала, как что-то внутри нее расступается, как будто наконец-то находит ответ на вопрос, который мучил ее с самого начала пути. Все, что она знала о Скипетре, было неполным. Ее учили, что он — сила, инструмент власти, но Мария говорила о чем-то другом. О балансе. О равновесии, которое требует не застывания, а движения.