Её купе оказалось пустым. На столике — потрёпанная книга без обложки, чашка с остатками чая и… ничего больше. Елена выдохнула. Может, всё это — сон? Может, она до сих пор стоит на мосту, и бабушка жива, и река поёт?
Но перстень на пальце был холоден. А кристалл в рюкзаке — тяжёл.
Поезд тронулся. Колёса застучали по рельсам, сначала робко, потом увереннее. За окном поплыли снежные поля, редкие сосны, изредка — дымок из трубы одинокой избы.
Елена закрыла глаза, пытаясь успокоиться.
Сразу вспомнилось: ей шесть лет. Лето. Бабушка сажает её на завалинку перед избой, даёт в руки кружку парного молока и говорит: — Сегодня ты научишься слушать.
Елена хихикает: — Я и так слышу!
— Не ушами, дурёвка, — отвечает бабушка, но в глазах — ласка. — Грудью. Сердцем. Душой.
Она учит её различать голоса природы. Ветер в берёзах — это смех, потому что берёза — девичье дерево, лёгкое и игривое. А в соснах — плач, потому что сосна помнит войны, помнит, как под её ветвями хоронили солдат.
— А если услышишь шёпот в тишине, — говорит бабушка, глядя на лес, — это земля говорит с тобой. Не бойся. Ответь ей мысленно: «Спасибо, что помнишь».
Потом бабушка ведёт её к реке. Босиком по росе. Вода холодная, но не ледяная.
— Смотри, — говорит она, указывая на водоворот у берега. — Это Навь зовёт. Но не для того, чтобы утащить. А чтобы спросить: «Ты помнишь?».
Елена кивает, хотя не понимает.
Бабушка кладёт ей на ладонь горсть соли и веточку рябины: — Если почувствуешь, что река тянет слишком сильно — брось это. Она отпустит. Русалки уважают тех, кто знает меру.
— Почему они не злые? — спрашивает Елена.
— Потому что они — как мы. Просто живут в другом мире. А злыми делает не мир, а боль.
Этот урок запомнился на всю жизнь. Не как сказка. Как истина.
Когда она открыла глаза, в купе кто-то был.
Мужчина сидел напротив, у окна. Средних лет, в тёмном пальто, с аккуратной бородкой и очками в тонкой оправе. На коленях — кожаный портфель. Он читал газету, не глядя на неё.
— Доброе утро, — сказал он, не отрываясь от страницы. Голос — мягкий, почти учительский, но с едва уловимой хрипотцой.
— Здравствуйте, — ответила Елена, инстинктивно прижимая рюкзак ближе.
Он кивнул, сложил газету и положил её на стол. На первой полосе — заголовок: «Императрица призывает к порядку. Новые законы против „огненных культов"».
Потом он достал из портфеля что-то плоское, завёрнутое в ткань, и аккуратно развернул.
Берестяная дощечка.
На ней — руны. Те самые, что она видела на льду у моста. Только теперь они были выжжены, будто огнём, хотя края бересты не обуглились.
— Вам это, наверное, знакомо, — сказал мужчина, кладя дощечку на стол между ними. — Ваш род всегда умел читать язык земли.
Елена не шевельнулась.
— Я не знаю, что это, — сказала она, стараясь держать голос ровным.
— Конечно, знаете, — улыбнулся он. — Просто боитесь.
Он наклонился чуть вперёд. В его глазах не было злобы — только усталость. И что-то ещё. Разочарование.
— Меня зовут Аркадий, — сказал он. — Я учёный. Изучал магические артефакты до того, как Империя запретила это слово. Теперь я… наблюдатель.
— Наблюдаете за кем?
— За теми, кто может изменить баланс. Как вы.
В этот момент в рюкзаке что-то зашевелилось. Домовой прошипел прямо в ухо: — Не трогай дощечку. Это приманка. Он не человек.
Елена сглотнула: — Кто вы?
— Друг, — ответил он. — Или мог бы им быть. Москва полна врагов. Но не все они носят мундиры. Некоторые… носят лица.
Он встал, поправил пальто и направился к двери. Но перед уходом обернулся:
— Подумайте, Елена Ветрова. Руны говорят: «Путь льда — путь смерти». А огонь… огонь даёт жизнь. Хан не враг. Он — тот, кто хочет спасти юг от вашего холода.
Дверь купе закрылась за ним с тихим щелчком.
Елена смотрела на дощечку. Руны мерцали, будто дышали. Она протянула руку — и в последний момент отдернула.
— Почему он оставил это? — спросила она у домового.
— Чтобы проверить, на чьей ты стороне. Или… чтобы разбудить в тебе страх. Страх делает магию слабой. А слабую магию — легко выжечь.
— Он из тех, кто за огонь?
— Он — один из Следопытов. Глаза Хана. Они не убивают. Они… отмечают.
Елена взяла дощечку двумя пальцами, как ядовитое насекомое, и бросила в мусорное ведро под столом.
— Что теперь?
— Жди. И не спи.
Но едва она это сказала, дощечка в ведре вспыхнула синим пламенем. Не жарким. Холодным. Елена отшатнулась. Огонь не распространялся — он просто пожирал бересту, превращая её в пепел. А пепел… складывался в слова на дне ведра: