Когда стена полностью раскрылась, из-за нее появился силуэт. Это был не житель Москвы, а человек в потрепанной одежде, с повязкой на глазах. Он нес в руках маленький кристалл, который пульсировал синим светом.
— Они уже здесь, — прошептал он, и его голос был хриплым от долгого молчания. — Огненные Следопыты. Они пришли с юга, не через Пустоши, но через тайные ходы. Они знают, что вы идете.
Человек вручил Елене кристалл и исчез так же внезапно, как появился. В кристалле она увидела отражение — не себя, а Хана, стоящего на краю пустыни, смотрящего на Москву.
— Это предупреждение, — сказала она Даниле, сжимая кристалл в руке. — Но не о том, что они придут. О том, что выбор, который мы сделаем, повлияет не только на север, но и на юг.
Как только они переступили порог, стена за их спинами закрылась, и они оказались внутри.
Москва открылась перед ними не как город, а как живой организм, затаивший дыхание. Кремлевские стены, покрытые ледяными узорами, не выглядели как замок, а скорее как гигантский хрустальный цветок, замерзший в момент расцвета. Каждая башня, каждый купол были увиты ледяными виноградными лозами, на которых висели крошечные цветы, мерцающие в такт с невидимым сердцем города. Улицы были пусты, но не мертвы. Там, где должны были быть люди, стояли ледяные статуи — не застывшие в мгновении, а словно живые, но не способные двигаться. Они смотрели в разные стороны, и в их глазах читалась не только пустота, но и ожидание. Воздух был наполнен звуком, который не был звуком, — это был шепот, который исходил из самой земли, из каждой ледяной структуры. В этом шепоте Елена услышала голоса тех, кто когда-то здесь жил.
— Это не конец, — прошептала Елена, глядя на Данилу. — Это начало. Начало пути, который я должна пройти.
Данила кивнул, его глаза были полны решимости.
— Ты чувствуешь? — спросила Елена, останавливаясь на площади перед Кремлем. — Этот шепот. Это не тишина. Это дыхание города, которое остановилось, но не умерло.
Данила кивнул, его глаза были сосредоточены, но не испуганы.
— Я понял, что мы не пришли сюда, чтобы взять трон, — сказал он. — Мы пришли, чтобы услышать, что он хочет сказать. Москва — не просто город. Она — живой артефакт, созданный не льдом, а самой Империей. И если мы не найдем способ, при котором она сможет жить, а не замерзать, то весь мир умрет.
Елена посмотрела на свои руки. Ледяные узоры на них пульсировали, и в этот момент она поняла: она не спасительница. Она не должна была спасать. Она должна была найти способ, при котором лед и огонь не будут разрушать друг друга, а дадут жизнь новому миру.
— Мы не здесь, чтобы править, — прошептала она. — Мы здесь, чтобы вылечить.
Она подняла голову, и в ее глазах отразился Кремль, но уже не как символ власти, а как символ возможности. Возможности, которую нужно было найти, не разрушая, а сохраняя.
— Пошли, — сказала она, и в ее голосе не было страха, но и не было уверенности. Было только понимание, что путь в Москву — это путь к истинному балансу.
Данила кивнул, и они двинулись вперед.
Когда они двинулись вглубь города, домовой выскочил из рюкзака и, взлетев над их головами, произнес последние слова, которые они услышали перед тем, как погрузиться в сердце Москвы:
— Помни, дитя, — прошептал он, и его голос эхом разнесся по ледяным улицам. — Путь к истинному балансу не в разрушении, но в восстановлении. Ты не должна выбирать между льдом и огнем. Ты должна найти то, что их соединяет. И это место находится не где-то вдалеке, а здесь, в твоем сердце.
Домовой исчез в снежной пыли.
Елена Ветрова вошла в Москву не как спасительница, не как наследница трона, но как та, кто поняла, что истинная сила — не в том, чтобы управлять льдом, а в том, чтобы слушать его, чувствовать его, и находить путь, где он может жить не в изоляции, а в гармонии.
Она посмотрела на Данилу, и в его глазах увидела то же понимание, что и в своих. Они шли не к трону, не к власти, но к истине. И эта истина, которую они искали, была не в разрушении, а в восстановлении баланса.
Елена сделала первый шаг. Второй. Третий. И каждый следующий шаг приближал ее к тому, что она искала с самого начала. Не к трону. К пониманию.
А в рюкзаке, среди свитков и артефактов, теперь лежал и синий кристалл — немой свидетель надвигающейся бури, напоминание о том, что время, отмеренное на исцеление, не вечно.
Глава 20: Москва-живая
Тишина, в которую они шагнули, оказалась обманчивой. Она не была отсутствием звука. Это была тишина-гул, тишина-напряжение, словно гигантская раковина, приложенная к уху, в которой шумит не океан, а замерзшая кровь. Воздух, густой и неподвижный, пах не просто старым льдом, а чем-то давно забытым — пылью библиотек, увядшими цветами, воском потухших свечей и слабым, едва уловимым запахом гнили, припрятанным под слоем вечной мерзлоты.