— Я — узница, Елена. Узница в ледяной башне. Скипетр держит меня, а не я его. Я — не королева. Я — его пленница. И эта корона — не украшение. Это цепь. Цепь, которую я выковала сама, когда впервые надела её и поняла, что это не её рука управляет льдом. Это лёд управляет ею.
Ксения опустилась в кресло у окна, и её фигура вдруг показалась такой хрупкой, что Елена с трудом верила, что это была та же женщина, что правила из этого трона более двадцати лет.
— Знаешь ли ты, что самое ужасное в том, чтобы быть Хранительницей Скипетра? — спросила Ксения, не ожидая ответа. — Это не боль. Боль можно перенести. Человек может адаптироваться к боли. Это не власть — власть приносит иллюзию контроля. Самое ужасное — это знание. Знание того, что я правлю миром, который медленно замерзает. Не из-за моих ошибок, а из-за ошибок, совершённых сто семь лет назад. Я — не создатель этой системы. Я — её наследница. Моё проклятие — понимать это, но не иметь возможности изменить.
Она подошла к столу, на котором лежали свитки, ледяные таблички, артефакты древней власти. Ксения взяла один из свитков, развернула его с дрожащими руками.
— Слушай, что здесь написано. Это чтение, что Анна произнесла в ту ночь, когда приняла Скипетр. Это не закон. Это обещание, которое потом превратили в закон и забыли про его суть: «Я буду держать холод, пока холод держит меня. Я буду стражем льда, пока лёд стережёт мою кровь. Но не навсегда. Когда придёт время — кто-то выведет мой народ на солнце». Видишь последние слова? Их вычеркнули из всех копий. Их забыли. Потому что следующие Хранительницы поняли: если люди узнают, что это временное решение, что морозные стены когда-нибудь должны рухнуть, они начнут восставать. А восстания — это кровь. Кровь, которую нужно покрывать льдом, чтобы сохранить порядок.
Ксения кинула свиток на пол с такой силой, что тот раскололся, как стекло.
— Когда ты становишься Хранительницей, ты узнаёшь истину, которая не записана ни в одной книге. Ты узнаёшь, что Скипетр — живой. Живой и голодный. Он питается страхом, болью, жертвой. И чем больше ты для него делаешь, чем больше вкладываешь, тем сильнее его голод. Мы со Скипетром — мать и дитя, любовники и враги, созидатели и разрушители. И я не знаю, где он кончается, а я начинаюсь.
Елена услышала, как позади неё Данила сделал шаг вперёд. Его немое беспокойство было осязаемым, как физическая боль, как невозможность помочь тому, кого любишь.
Ксения заметила движение и улыбнулась — улыбкой того, кто узнает боль в другом.
— Тот, кто с тобой. Боец? Преданный? Или просто обречённый? — она задала вопрос, не ожидая ответа. — У каждой Хранительницы есть тот, кто служит ей. Не из покорности, не из контракта. Из любви. Это самое опасное. Потому что они умирают первыми. Когда Скипетр требует жертв — и он требует их постоянно — он берёт близких. Я смотрела, как Анна теряла способность любить. Как Мария пыталась бежать. Как Евдокия спрятала всё, что у неё было, в её дочь. Каждая из нас оставляла след боли.
Ксения вернулась к трону и встала рядом, не садясь на него. Корона осталась лежать на ледяном полу, неоправданная и отверженная.
— Ты спросишь меня: «Почему я не отпущу трон? Почему я не найду новую Хранительницу? Почему я не передам это проклятие другой?» Потому что я не могу. Никто не может добровольно отпустить Скипетр, если он уже вплелся в твою плоть. Это как просить рассеяние — расстаться со своими мыслями. Это как просить смерти, которая не придёт, потому что лёд не позволит.
Ксения посмотрела на Елену прямо в глаза. И в её взгляде не было злобы. Было что-то другое — признание, которое стоило ей очень больших сил.
— Ты веришь, что можно освободить Россию без крови? — спросила она. Вопрос был задан не как риторический, а как подлинное, мучившее её многие годы сомнение.
Елена молчала. Потому что ответа не было. Она знала, что любое освобождение стоит крови. Но не знала, чья кровь будет благодарна небес. Чья жертва окупит цену.
Ксения медленно кивнула.
— Я тоже не верю, — сказала она, и в этих словах прозвучала такая горечь, такое разочарование жизнью, что казалось, весь лёд вокруг них задрожал в сочувствии. — Но пытаюсь. Каждый день, когда я просыпаюсь и чувствую, как лёд разъедает моё сердце, я пытаюсь. Потому что есть разница между свободой, купленной кровью, и рабством, окрашенным кровью. Первое — имеет смысл. Второе — просто смерть, растянутая на вечность. И я не хочу, чтобы Россия стала второй версией.
Ксения указала на две охранницы у дверей — они стояли, будто замороженные, но в их глазах всё ещё горели огоньки жизни.