Елена отбежала в угол, прижимаясь спиной к дальней стене. Весь участок стены со звуком, не совсем взрыва, а скорее вздоха огромного существа, рассыпался в муку. Лёд не был сломлен. Он растаял от внутреннего жара, от борьбы огня и льда, произошедшей за барьером. Борьба была титанической. Она длилась, должно быть, часы, но заключила в себе целые эпохи. Огонь изнутри, холод снаружи. Две стихии, два предела человеческой воли, два абсолюта, встретившихся в смертельном единоборстве.
И Данила выиграл эту борьбу.
Он ввалился в отверстие, оставляя за собой полосу испарения и гари. Не ходил, не прыгал — падал, как раненый зверь, который уже выбился из сил, но ещё может сделать последний, решающий рывок.
Но то, что она увидела, превзошло все её страхи.
Данила был, но не совсем. Каждый дюйм его тела был покрыт ледяными наростами, толщиной в два пальца, как рыцарь в ледяной броне, которая светилась холодным, зелёным светом. Его форма морозника, некогда серая и чистая, теперь выглядела, как шкура древнего ящера, осыпанная кристаллами инея. Отверстия в броне там, где огонь прорвался сквозь лёд, дымились чёрным дымом.
Его лицо было обожжено и обморожено одновременно — странное, противоестественное состояние, при котором кожа выглядела как растрескавшийся фарфор, со следами и синих холодных ожогов, и красных огненных. На виске — рана, из которой вытекала не кровь, а смесь красного и синего, замерзающая в воздухе в форме странных, причудливых кристаллов, похожих на цветы.
На щеке и под глазом — кровь, скатанная ледяными брызгами, как драгоценные камни. Но страшнее всего были его глаза. В них был огонь выживания, огонь того, кто добирался сквозь невозможное. Но это был огонь умирающего костра, догорающий на последних углях.
— Я… не мог оставить тебя, — выдохнул он, падая на колени перед ней. Голос был охрип, но в нём не было слабости. Только свидетельство пройденного пути.
Елена подбежала, поймала его, чувствуя, как холод от его кожи мгновенно начал прожигать её ладони сквозь ткань рукавов. Его боль была так явственна, так реальна, что она ощутила это физически — полюса холода, идущего от его кожи, контрастирующие с жаром, который исходил из раны, что кровоточила внутри него, невидимая, но ощутимая.
— Как ты? — выдохнула она, сдерживая рыдания, которые хотели вырваться. — Камера… как ты вышел?
— Медленно, — он попытался улыбнуться, но это вышло скорее гримасой боли. — Я считал шаги. В каждый момент, когда я был уверен, что ты спишь, я начинал плавить стену. Капля за каплей. Каждый день. Каждую ночь. Я помню, как я думал: "Если есть холод, значит, есть теплота, и если есть теплота, я смогу её найти". Я искал малейшую трещину в магии, малейшую точку, где система была слаба, где древний лёд был старше, чем современная магия. И нашёл её. В углу камеры, там, где смыкались трубы старой канализации, датированной ещё Иваном Грозным. Там лёд был… иным. Более живым. Менее послушным чистой, холодной воле Императрицы. Это была старая магия. Магия земли. С ней я смог договориться.
Он упал на спину, дыхание его становилось всё более поверхностным. Но его рука всё ещё сжимала её руку, крепко, как якорь.
— Мы должны идти, — произнесла Елена, поднимая его. — Слышишь? Звуки. Они знают, что произошло. Они придут.
Она была права. Откуда-то в глубине подземелья раздавались шаги. Несколько пар. Несколько голосов, отдающих команды. Охрана, которая почувствовала разлом в системе защиты, разрушительные вибрации новой магии, прорыв в их крепости.
Данила поднялся с трудом, его колени подкашивались, но он, вцепившись в её плечо, заставил себя стоять. Они выскочили в коридор.
Подземелье Кремля открыло перед ними свои сокровища — на стенах, в тонком слое льда, как в витрине музея времён, которых больше не существует, были высечены образы. Фрески из времён древних, когда люди и магия были одной неразделённой сущностью.
Когда они бежали мимо первой стены, Елена видела, как лёд рождался из первого конца времён. Как он пробивался из земли, как люди первые прикасались к нему, не в страхе, а в благоговении. Это была песнь сотворения, высеченная в льду, история до истории.
Вторая стена показывала сцену Замерзания. Люди, застывшие в момент страха, их лица обращены в небо. Матери, прижимающие детей. Старики, держащиеся за молодых, как за якорь. Солдаты, что падали, даже не услышав взрыва. Каждое лицо — отдельная история боли, отдельный мир, остановленный в одном мгновении. И среди них — женщина, протягивающая руку. Рука в той же позе, что и Елена сейчас. Анна. Первая Хранительница. Её последний жест. Приём проклятия.