И они вошли в неё, понимая, что пути назад больше нет.
Глава 26: Сердце кремля
Полночь была выборочной. Не полная, не полутемная — ровно той тишины, что наступает между смертью дня и рождением следующего, в миг, когда стрелки часов замирают, собираясь совершить свой привычный переход. Елена чувствовала это, спускаясь по лестнице, уходящей вглубь, в забытые недра Кремля.
Мраморные ступени, вырезанные рукой древних волхвов, были теплы. Не от солнца — его здесь не было вот уже сто семь лет. Они были теплы от памяти. От того, что сквозь камень, век за веком, пробивалось сердцебиение живого существа. С каждым шагом вниз Елена чувствовала это сильнее. Не просто сердцебиение. Это было дыхание. Дыхание чего-то огромного, спящего, но не мёртвого. Спящего и ждущего.
Её руки дрожали. Не от холода. Хотя холод здесь был чудовищный — холод, который не убивал, а консервировал. Холод, в котором время текло иначе. Её дыхание превращалось в лёд прежде, чем успевало рассеяться в воздухе.
Когда я была ребёнком, — вспомнила Елена, спускаясь всё ниже, — бабушка рассказывала мне о подземелье Кремля. Она говорила, что здесь хранится не сокровище. Здесь хранится долг. Долг крови. Долг магии. Долг тех, кто когда-то решил приковать бога к земле, чтобы он не восстал и не уничтожил всё, что они построили.
Но бабушка никогда не говорила правду.
Правда была в том, что ты не можешь приковать бога. Ты можешь только договориться с ним. Ты можешь только предложить ему условия. И если он примет — если он согласится — то эти условия будут твоей печатью, твоей клеймёностью, на вечность.
Лестница кончилась. Открылась камера.
Она была огромна.
Не в смысле размеров — хотя высота была такова, что потолок терялся во мраке, как звёздное небо. Нет. Огромна в смысле присутствия. В смысле той распираемой мощи, что наполняла каждый кубический дюйм воздуха, делая его твёрдым, ощутимым, как сдавленный кулак.
В центре камеры висел Скипетр.
Не лежал. Не стоял. Висел, как не родившееся дитя в животе земли. Как сердце, которое перестало биться, но так и не упало. Как молитва, произнесённая в точный миг между жизнью и смертью, и застывшая там навеки.
Это был не жезл, как называли его в учебниках магии — в тех потёртых, жёлтых томах, что пахли ладаном и полусгнившей кожей. Это было сердце. Огромный кристалл льда, размером с человека в полный рост, но живой, пульсирующий, светящийся изнутри тусклым синим светом, словно где-то в его ледяной глубине билось вечное, усталое сердцебиение.
И этот лёд дышал.
Не в метафорическом смысле. Его поверхность волнилась, как кожа спящего живого существа. Волны холода текли от него волнами, создавая вокруг кристалла причудливые узоры фракталов, повторяющихся бесконечно, уходящих в глубины матрицы космоса и возвращающихся обратно.
Елена сделала шаг вперёд. Воздух стал густым, вязким, как мёд. Её лёгкие надрывались, пытаясь вдохнуть эту консервированную атмосферу. Каждый вдох был болью. Каждый выдох — облегчением, которое тут же сменялось новой болью.
Как долго можно здесь находиться? — спросила она сама себя.
Ответа не было.
Вокруг Скипетра витали цепи.
Но не обычные цепи. Это были цепи из контрастов — звенья, поочередно сделанные из твёрдого, ослепительно-белого света и из чёрной, поглощающей тьмы. Свет и Тьма переплетались, как змеи, борющееся в предсмертном объятии, не желающие отпустить друг друга даже в небытии.
Эти цепи были живыми.
Живыми в том смысле, что они страдали. Каждое звено издавало едва различимый писк — не ушами слышимый, а костями чувствуемый. Писк боли. Писк существа, которое содержится в плену не потому, что слабо, а потому, что согласилось.
Эти цепи не держали Скипетр. Он держал их. Или, вернее, создавал их собой, как паук создаёт паутину. Это была его магия, его природа, его сущность — быть связующим звеном между мирами, между холодом и теплом, между порядком и хаосом, между смертью и жизнью.
На цепях висели тени.
Десятки. Сотни. Тысячи.
Все они были прозрачны, как дым. Но в дыме этом угадывались очертания людей. Мужчин и женщин. Волхвов и королей. Рабов и вольных. Все они, когда-то, спускались сюда. Все они прикасались к Скипетру. И все они остались. Навеки.