— Как я могу помочь? — спросила Елена.
Мария обернулась лицом к Скипетру. Её рука потянулась к кристаллу, но остановилась, не прикасаясь, на расстоянии, как если бы существовала невидимая стена. Волна боли, едва заметная, пересекла её лицо.
— Это требует жертвы, — сказала она, и в её голосе звучала древняя, неподатливая печаль, печаль того, кто знает ответ, но надеется, что вопрос не будет задан. — Жизнь за жизнь. Не просто смерть. Смерть — это прощание с существованием. Это требует смерти, которая даст начало. Ты поймёшь разницу, когда придёт твой час.
— Чья жизнь? — спросила Елена, хотя уже знала ответ. Она всегда знала. С того момента, как первый холод коснулся её лица при спуске в камеру.
— Твоя. Или та, кто сидит на троне.
Выслушав это, Елена почувствовала, как мир внутри неё сдвинулся. Что-то в её груди — не сердце, а то, что находилось глубже сердца, в самой сути магии, которая текла в её крови — задрожало.
Смерть царя? Её смерть?
— Есть третий путь? — спросила она, и голос её был твёрдым, но внутри неё кипело отчаяние.
Мария сделала медленный поворот. Её прозрачные руки сплелись перед собой. В её смутных глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку, но это была улыбка того, кто видел слишком много, страдал слишком долго, и для кого улыбка стала маской, а не выражением эмоции.
— Может быть, — сказала она. — Но ты его ещё не видишь. Потому что третий путь — это не путь жертвы. Это путь трансформации. Это то, чего боялись мои предки. То, что они не смели даже назвать. Потому что назвать — значит признать, что система была построена на лжи. Что власть требует либо смерти, либо метаморфозы. А метаморфоза — она не поддаётся контролю. Она рождает невозможное.
Мария подошла ближе к Елене, и холод от неё был столь ощутим, что у Елены перехватило дыхание.
— Смотри, — прошептала Мария. — Видишь эти цепи? Они сделаны из света и тьмы. Из огня и льда. Из двух магий, которые никогда не должны были встретиться, но встретились. Ты знаешь почему? Потому что в начале времён, когда Род создавал мир, он создал его парадоксом. Противоположности, которые должны быть едины, но не могут быть слиты. Солнце и луна. День и ночь. Жизнь и смерть. И Россия — она такая же. Она рождена парадоксом.
Мария протянула руку и коснулась одного из звеньев цепи — звена света. Цепь ожила, переливаясь, как живое существо, которого щекочут.
— Вот почему Скипетр не может быть ни полностью освобождён, ни полностью порабощён, — продолжала Мария. — Он — точка равновесия. И он требует от того, кто его коснётся, не смерти врага, а примирения врагов. Примирения льда и огня. Примирения царя и его народа. Примирения воли и покорности.
Позади Елены раздался звук.
Шаги. Тяжёлые, твёрдые, неумолимые.
— Данила, — выдохнула она, не оборачиваясь.
Он стоял у входа в камеру, его ледяная броня сверкала в синем свете Скипетра, как кожа древнего дракона. Раны его были заживающими, но не исцеленными — боль была видна в каждом его движении, в том, как он держал правое плечо чуть ниже, как дышал прерывисто, словно каждый вдох был желанием мышц, которые ещё не восстановились.
Но глаза его горели. Горели решимостью.
— Ты не должен был сюда приходить, — сказала Елена.
— Я должен, — ответил он, голос его был низким, но слышен по всей огромной камере, словно камень сам начал говорить. — Потому что третий путь — это не то, что ты должна выбрать одна. И потому что я уже давно знаю, какой цены это стоит.
Данила вошёл в камеру полностью. Его шаги раздавались в полном молчании, как если бы он ступал по дну древнего, высохшего озера. С каждым его шагом температура в камере падала ещё ниже. Морозные кристаллы начали расцветать на стенах, словно растение, распускающееся в обратном времени.
Мария смотрела на него с выражением, которое Елена не могла расшифровать. Была ли это признательность? Страх? Что-то третье, то, что не имело имени в живых языках?
— Что ты предлагаешь? — спросил Данила Марию, обращаясь к призраку, как если бы она была живым человеком, достойным уважения.
— Я не предлагаю ничего, — ответила Мария. — Я только показываю. Видишь эти цепи? Они поют, если слушать очень внимательно. Их песня — это песня двух голосов, никогда не поющих в унисон, но создающих гармонию. Это магия Рода, которая старше, чем боги, которым молятся люди. Это магия, которая не сотворила мир, а договорилась с миром, что они будут существовать вместе.