Я закрыла глаза, медленно потерла их кончиками пальцев и снова открыла. Руки уже не было. Наверно показалось. Но могу поклясться, за мгновение до того, как открыть глаза, мне показалось, что рука пошевелила пальцами, как будто бы делая разминку для рук.
Видимо я уже выспалась. Не каждый день тебе мерещатся отрубленные части тела. Вряд ли этой ночью я смогу снова нормально уснуть. Выключив фонарик и вернув его на законное место, я отошла от окна и оглядела комнату.
Маленькая чердачная комната была неким подобием монашеской кельи с минимумом мебели. У стены простая железная кровать. Напротив то самое окно, возле которого я стояла, и крошечная тумбочка. Письменный стол, рядом стеллаж для учебников, куда влезли бы только книги нужные для учебы, не книжкой больше. На краю стола стоит электрический светильник, хотя Ян предпочел бы нечто вроде керосиновой лампы. Деревянный стул с прямой спинкой, похож на те, что обычно используют старушки- смотрительницы в музеях. В самом углу, в аккурат возле двери, закрытый платяной шкаф. Тоже небольшой, вещей у меня было мало. Стены, выкрашенные в серый, сейчас казались почти черными. А на одной из стен висит крест. Самый простой крест, как тот на котором распяли Христа, только поменьше. Да, пожалуй, для девушки своего возраста я была излишне набожна, но уж так меня воспитали.
Дело в том, что у меня нет родителей. Меня подбросили в возрасте пяти месяцев на порог нашей церкви. Все что мне досталось в память о родителях - это серебряный крестик на кожаном шнурке. Нашел меня, возвращавшийся с прогулки, пастор Ян Нуаро. Он решил, что это знак Божий и меня ждут великие дела, касательно нашей церкви и веры в целом. Так что, воспитывал он меня, мягко говоря, по – Божески. А если быть точнее по-монашески. Что оправдывало мой скромный интерьер и гардероб.
С раннего детства меня натаскивали по таким книгам, что Библия могла показаться сказочкой на ночь. Было бы еще терпимо, если бы они были написаны по-английски. Так нет ведь, почему бы шестилетнему ребенку не сунуть латынь. Видимо по логике Яна, научить меня читать на латыни было проще, чем на родном языке. Каждодневные, многочасовые молитвы, научили по истине ангельскому терпению. А потом, когда выяснилось, что я обладаю способностью к музыке, пришлось выучиться хоровому вокалу и игре на органе и фортепиано.
В общем, детство мое прошло за молитвами, добрыми делами и постоянными исповедями. Как мне твердили, моя душа должна быть чиста. Я не знала, к чему именно меня готовили. Возможно, к принятию монашеского пострига или к должности сестры. Хотелось бы верить, что меня готовят к чему-то особенному.
Предавшись воспоминаниям, я даже не заметила, как в окно вместо луны стало светить солнце. О приходе утра мне любезно напомнил вопящий будильник, который для усиления эффекта стоял в железном ведре под кроватью, в самом дальнем углу. Жила я, конечно, как монашка, но способностью вставать чуть свет в окно похвастаться не могла.
Глава 2
Я спустилась вниз и стала машинально выполнять свою работу. Пройдя по узкому коридору, я попала в большую комнату полную света.
Это молельня для служителей церкви. Комната была пуста, за исключением, стоящей к самой середине, статуи Девы Марии с младенцем Иисусом на руках. Статуя была выполнена в мраморе и, собирая на себе солнечные лучи, источала величие. Когда я смотрела на неё, я всегда испытывала странный трепет и благоговение.
Я прошла по мягкой красной дорожке, идущей от самой двери прямо к статуе. Перед Марией стояла низкая лавочка, на которой лежали Евангелие пастора Яна, новые свечи и спички. Поменяв огарки прошлых свечей на новые, я двинулась дальше.
По пути зашла на кухню, помыла вчерашнюю посуду за Яном и братом Корнелиусом. Мужчины они и есть мужчины. Никогда за собой посуду не приберут. Протерла внушительный дубовый стол, стоявший посреди кухни, и приготовила завтрак на этих двоих. Сама я никогда не завтракала. Налив себе кофе, буквально на два глотка, закрыла глаза и, сложив руки лодочной, произнесла:
- Благослови, Господи, всех людей на земле. Пусть во всех домах царит уют и покой. Избавь больных от хворы, нищих от бедности. Спасибо, Боже, за хлеб наш насущный. Да будет воля твоя и царствие твое. Аминь.
Я открыла глаза. Быстренько отпив из кружки, помчалась в школу.
Пройдя к задней двери, я никого не встретила. Странно. Обычно утром всегда суета и шум: пастор Ян репетирует речь до появления прихожан, Корнелиус любитель с утра поиграть на органе и попеть песни, а я шумлю водой и гремлю посудой. От сегодняшней тишины было даже не по себе. Куда все подевались? Ладно Корнелиус, он всегда где-нибудь ходит, но пастор Ян? Он то куда делся? А впрочем, неважно. Я и так без них, уже опаздываю.