— Пой с нами, Чиппи! Давай, пой!
Бэйки крутит меня за плечи, и в его глазах отражается горящее чучело. Но когда я смотрел, как оно висит, пока я бегаю вокруг, мне приходит в голову совсем другое: я понимаю, что на самом деле поводом для сооружения наблюдательной вышки были отнюдь не поджидающие нас во льдах опасности. Потому что когда мы не были увлечены сжиганием Гая Фокса, Шеклтон стоял долгими часами на маленькой платформе, как прежде в «вороньем гнезде» на шхуне, и всегда смотрел на юг, туда, где находились ее обломки.
Я вспоминаю, как проходило пятое ноября у нас дома. Гай Фокс! Это был человек, который триста лет тому назад намеревался взорвать английский парламент вместе с королем Яковом I. Так мне рассказывал отец. По мнению Эмира Блэкборо, у Гая Фокса могла быть только одна причина для такого заговора: он был валлийцем. В день Гая Фокса вся семья собирается за столом, участвует в празднествах и совершает прогулки, даже если по всему Уэльсу льет как из ведра. Старый добрый валлийский дождь заботится о том, чтобы чучела Гая Фокса сгорали не целиком, тогда их можно использовать на следующий год. Я не помню ни одного дня Гая Фокса, когда бы не шел дождь, сегодня — первый. Уже наступило лето! Для мамы день Гая Фокса означал начало зимы, когда все овощи и фрукты заготовлены впрок, все счета оплачены или когда в кассе Гвен что-то не сходится. Бэйквелл, которому я все это рассказываю, с трудом переводит дух. Ему, американцу, наши танцы вокруг чучела не говорят ничего, он считает их еще одним чудачеством сумасбродных островитян-монархистов. Но и он находит, с чем связать эту дату: год назад пятого ноября баркентина «Эндьюранс» пришла в Гритвикен.
— Ну и где было тогда ваше чучело, а? Разве вы тогда не забыли о дне Гая Фокса?
По-видимому, забыли. И пожалуй, я знаю почему: тогда мы думали только о чужих берегах, которые, как нам казалось, ждали нас. Сейчас же мы на пути домой. Просто я не могу объяснить это Бэйквеллу. Потому что он не знает, что это такое — дом.
Но я-то очень хорошо знаю, что это такое! В первый раз за долгое время я предаюсь грустным воспоминаниям о семье, когда мы с Бэйквеллом ранним вечером того же пятого ноября в санях Хёрли едем к обломкам судна.
Но к счастью, скоро меня отвлекают. Поездка по льдине требует сосредоточенности. Нам все время приходится слезать с саней и обследовать подозрительные участки. Не раз оказывается, что заполненная рыхлым снегом расщелина как раз поджидает нас. Мы объезжаем эти ловушки по широкой дуге и лишь через несколько часов добираемся до обломков. Остается распрячь собак и привязать к колышкам. Потом мы стоим перед негромко поскрипывающим каркасом, который когда-то был нашим кораблем.
У Хёрли на уме только его фотонегативы. Он точно знает, где надо искать запаянную жестяную канистру, в которой он их хранил, — в «Стойлах», то есть в старой кают-компании между средней частью корабля и носом. К сожалению, вся средняя палуба находится теперь не там, где была раньше. Обломки стен камбуза торчат над раздавленным баком, несколько коек валяются на льду, и трап, который раньше вел на нижнюю палубу, теперь не ведет никуда. Он стоит вертикально между остатками собачьих клеток и постепенно покрывается коркой льда.
— Ладно, — говорит Хёрли. — Приступаю. Посмотрим, что можно сделать.
Он хватается за что-то, делает шаг, и вот он уже вскарабкался на фальшборт. Борт судна сейчас едва ли выше, чем борта нашей шлюпки.
— Счастливо! — кричим мы ему вслед, Хёрли подмигивает, после чего надевает очки и замахивается, чтобы нанести первый удар киркой.
Бэйквелл намерен спасти несколько теплых вещей. Состояние кубрика заставило его быстро распрощаться с этой мыслью. Когда мы сами забрались на верхнюю палубу, Хёрли уже нашел путь внутрь шхуны. Мы слышим, как он по пути в кают-компанию разносит все на куски в «Ритце» и центральном коридоре. Но о том, чтобы прорваться в кубрик, нечего и думать. Мы растерянно стоим на краю кратера, который образовался на месте исчезнувшей, по-видимому затянутой льдом в глубину фок-мачты. Мы смотрим на серую ледяную массу и размолотые льдинами обломки коек и шкафов. Я предлагаю ему спуститься туда.
Ему нужно выполнить и другие поручения. Для Макниша он должен привезти планки определенной толщины, которые понадобятся для переоснащения шлюпок. Керру требовались муфты и скобы для установки печки в палатке. Грин просил поискать ящик с солониной, хотя и сомневался в его существовании, но его якобы видела на палубе последняя группа. И наконец, создатели антарктических часов высказали пожелание, чтобы их творение было доставлено в лагерь. Бэйквелл хотел постараться специально для Марстона и разыскать деревянный диск. У нашего художника не сохранилось ничего, что было ему дорого, поэтому он болтается по лагерю как бородатое привидение с большими стеклянными глазами и всем мешает. А ремонт часов, если их удастся найти, точно подбодрил бы Марстона.
Я спрашиваю Бэйквелла, где он хочет начать искать, но он лишь пожимает плечами. Однако я замечаю, как сильно его тянет пробраться под палубу, в бывший «Ритц» к Хёрли, который крушит там все подряд и определенно нуждается в помощи.
— Думаю, сначала я пойду вниз, забрать часы. Кто знает, долго ли еще будет такая возможность. А ты?
— О, — говорю я так же простодушно, как он, — может быть, погляжу, что осталось на льду от той кучи.
— Ты посягаешь на Библию, сознавайся, маленький роялист!
Бэйквелл наклоняется и заглядывает в черную дыру бывшего кубрика. Там, где была моя койка, торчит острый край пропоровшей борт льдины, сообщает он мне. Снизу тянет сырым холодом. Пахнет так же, как в подвале собора Святого Вулоса.
— Да, Библию, почему бы нет, — солгал я. — И может быть, я захвачу золотые штучки Шеклтона.
Я имею в виду часы, портсигар, монеты Сэра, хотя они меня совершенно не интересуют.
Он перелез через край.
— Бэйквелл! Не лезь туда!
— Именно это я и сделаю. Мне кажется, что проход совершенно свободен. А ты делай что хочешь. Главное, будь осторожен. И следи за трещинами, понятно? Возьми с собой пешню. До скорого!
Он спускается вниз. Последнее, что я вижу, — это его руку, цепляющуюся за обледеневшие доски палубного настила. Затем он исчезает.
Библии королевы-матери, золотых часов Шеклтона и всех остальных предметов, оставленных нами на льдине, больше нет. За десять дней, прошедших после эвакуации, они частью ушли под лед, частью были унесены дрейфующей льдиной. Исчезло все, и картины, и сувениры. Я возвращаюсь к обломкам шхуны с пустыми руками.
Я задумал еще кое-что, и, наконец, ничто меня от этого не удерживает.
Чтобы добраться до кормы, мне нужно сначала одолеть много препятствий. Путь на корму преграждает баррикада из мерзкого серо-зеленого льда. Ледяной вал тащит с собой части шпангоута, канатов, снастей и прочего хлама, который уже нельзя распознать. У грот-мачты громоздится стена льда в два человеческих роста, на самом ее верху катается сброшенная с самого верха и ненужная теперь бочка «вороньего гнезда».
Я осторожно перебрался через лед и обошел корму. Она в жалком состоянии. Там, где от корпуса были оторваны шпрюйт и руль, зияет рваная и широкая дыра. Она белого цвета, потому что вся корма забита льдом, который продолжает давить во всех направлениях: в сторону носа, проламываясь через корабль, в бока, разрывая борта, и здесь, у меня перед глазами, где он стремится снова вырваться наружу. Он раскромсал на куски роскошный транец нашего корабля, название стало расползаться в разные стороны и частью стерлось:
ЭНД НС
Лo он
По заднему фалрепу левого борта я карабкаюсь наверх и иду, как и следовало ожидать, позади ледяного вала на ют. Фальшборт, шпили и надстройки разорены так же, как средняя часть корабля и нос. Бизань-мачта сломана на высоте марса. Гик и реи погребли под собой кормовую рубку, крыша с той стороны, где была каюта Уорсли, обвалилась. Но к моей большой радости, лед еще не добрался до палубы, и каюта Шеклтона вроде бы уцелела.
Сюда на корму не доносится ни малейшего звука от Бэйквелла и Хёрли — стена льда в центральной части судна глушит все шумы, идущие с носа. Когда начинается очередное сдавливание, корпус издает треск и учащающийся стук. Я чувствую, как «Эндьюранс» дрожит и трясется под ногами, и в паузах между сдавливаниями со всех сторон слышны пощелкивания. Лед уже совсем близко. Возможно, его от меня отделяет лишь настил с палец толщиной, на котором я стою, и меня бросает в дрожь, когда я думаю об обоих сумасшедших, которые копошатся внизу в белой шахте.