Бывало, что за целый год АМА ни разу не показывались у главных ворот, и это расстраивало поселенцев. Не было новых семей, и все с нетерпением ждали прихода сияющих людей в гости. Чем дольше их не было, тем больше людей сновало у ворот поселения.
Все АМА, что бывали в Лок-Локе, шли степенно и ровно, закрыв глаза, пока жрецы носились по поселению в поисках заготовленной воды. Когда все жрецы добегали с полными кадками до АМА, тот уже доходил до центра города. Тогда жрецы начинали приветственную песнь и лили воду на АМА, начиная с головы. АМА стоял, улыбаясь, с последней упавшей каплей его глаза открывались, и люди, окружившие жрецов, видели теплый золотой свет, что струился на них. Так все знали, что АМА – настоящий. Его золотые пятна на коже не смывались водой, а глаза горели золотым светом.
Ликование, эйфория и безразмерное, безудержное счастье наполняли сердца людей. Они улыбались так, как не улыбались никогда, заливались громким смехом и выставляли вкусности на ритуальные подставки. Так начинался праздник прихода АМА.
Редкие народы современного мира сохранили нечто подобное, что напоминало то буйство красок, но и их яркое ликование не сравнится с праздником прихода АМА в Лок-Лок. Поэтому, единожды встретив АМА, даже маленький ребенок не забывал увиденного. Так и Нира ничего не забыл.
Он видел, как омывали АМА, как танцевал АМА свой танец под общую песнь жрецов. Как менялся весь Лок-Лок и люди в нем.
Конечно, в таком юном возрасте всего не упомнишь, но Нира понял главное и стал ждать прихода АМА так же, как и все в поселении. В первое новолуние того года в Лок-Локе появилось ещё три семьи. Не так уж много, зато праздник в их честь был особенно пышным.
Нира вместе с друзьями бегал по главной площади, танцевал и пел песни. Его душа ликовала так, словно АМА никуда и не уходил. Не было мальчика счастливее Нира.
За дружную песню в честь новых семей один жрец угостили детей сладкими ягодами, за которыми приходилось ходить далеко в лес лишь два раза в год.
Дети укрылись за домами и стали делить награду. Нира не оказалось рядом, он продолжал танцевать на площади, так что когда он все же вернулся к друзьям, делиться было уже нечем.
Любой бы на его месте обиделся, но только не Нира. Лишь на мгновение улыбка его поблекла, но столь же скоро это прошло. Никто не заметил и тени грусти на его лице, дети продолжили общее веселье.
Кажется, после этого случая друзья поняли, что с Нира делиться необязательно. Он не обидится, ничего не скажет, не перестанет дружить. И очень скоро все к этому привыкли. Привык и Нира. Он, конечно, заметил, что друзья больше не угощают его вкусностями, но для себя рассудил так: "Если не делятся, значит у самих мало. А, может быть, они голодные, а я-то почти всегда сыт. Да и это же отлично - давать друзьям что-то вкусное! В этом-счастье дружбы! Если бы я был голоден, никто бы не стал отнимать у меня еду. Значит, и я просить не буду".
В том он и утвердился.
Четвертая глава
Мальчик рос здоровым и лучистым на радость родителям и людям в поселении. Всюду звали его в помощники: и рыбаки, и ремесленники, и даже жрецы. Нира никому не отказывал, делал все, что было по силам.
Но больше всего он любил помогать маме в поле для ВИдо. Сейчас вы уже не встретите этих зверей, а тогда их поголовье было равно количеству людей в каждом поселении.
Какие же они величественные, эти ВИдо. Высокие, с длинной шеей и разноцветными перьями, ярким хохолком на голове. И все разные - даже двух одинаковых за все время было не сыскать. А клюв какой! Мощный, загнутый на конце.
Люди говорили, что раньше ВИдо могли летать, но с тех пор прошло немало времени, пернатые привыкли жить с людьми и за ненадобностью летать разучились. Их крылья остались, но стали гораздо меньше.
И, надо сказать, без ВИдо людям пришлось бы тяжко. Всюду они были незаменимы: в охоте, в рыбалке, в охране дома и даже просто, в качестве собеседника. Не все, конечно, дружили с ВИдо, тут уже от человека зависело, но разговаривать - разговаривали. ВИдо можно было доверить любой секрет, ведь между пёстропёрым и человеком возникала особая связь: они могли общаться друг с другом на собственном языке, который слышался постороннему человеку обычной неразборчивой тарабарщиной.