— Ма-а-мка, где ты?
— К святому Николе беги! Задами!
Бежали полуголые, шлепали по пыли. Женщины прижимали детей, тащили подростков за руки. Их нещадно давили, топтали конями, секли саблями. Кровью обливалось сердце Илейки. Вбежал в чей-то двор, прижался к забору. Бессильная ярость душила его. Что он мог сделать с этим тупым колуном? Побежал напролом через двор, перепрыгнул забор, и чуть ли не под самые ноги выкатился огонь, а из огня с улюлюканьем ринулся всадник. Вот он уже занес над ним саблю, но Илейка на какую-то долю секунды опередил его, метнулся под ноги коня и разрубил ему брюхо. Никогда бы не сделал так Муромец, если б была хоть одна минута на размышление. У него не было ее, а только свирепая ненависть. Конь не убил его, не придавил грузным телом. Громко всхрапнув, грохнулся на землю. Закрыл Илейка лицо руками, чувствуя, вот-вот копыто размозжит голову, но все обошлось. Печенег упал под коня, выронил саблю и копье, которые Илейка тут же подхватил. Не было времени добить врага — к нему на помощь уже спешили двое, крича во все горло. Бросился бежать, но снова отчаянная дерзость овладела им. Он круто повернул навстречу. Быстро-быстро приближались всадники... Вот вынырнуло лицо одного из них. Илейка ткнул его копьем в подбородок. Другой кинул копье — не попал. Еще минута — и Муромец вскочил в седло. Скрестили сабли, и сноп искр сорвался с них. Чувствовал чужой липкий пот на рукояти клинка... Крепко сжал пятками бока, коня, натянул поводья. Конь встал на дыбы, и сверху обрушил удар Илейка.
— Господи, помилуй и защити! — бежали люди.
— Чур, меня, чур! — ковыляла за ними старуха.
Печенеги грабили Василев. Они врывались в избы, пронзали копьями тех, кто поднимался навстречу, хватали за косы спящих женщин, волокли по траве, разбивали сундуки и требовали клады. О, они хорошо знали это слово! Пронзительные вопли вырывались из смутного гула, не умолкал топот коней, собаки хрипли и надрывались, тревожно мычала скотина. Пожар занимался все шире. Небо превратилось в огнедышащее горнило, раздуваемое ветром. Даже звезды расплавились в этом небывалом жару царства Сварога, великого царства огня. Он швырял из горнила пригоршни угля и пепла. Никто уже не пытался что-либо спасти — спасали головы. Целые улицы пылали, охваченные огнем. Чернели, утончались на глазах бревна и рушились. Горели деревья, трещала листва, полыхали плетни. Молодая пара стояла на коленях перед горящей избой и кланялась до земли.
Крупным наметом Илейка повернул в дымную улицу. Вынырнул отряд всадников. Не задумываясь, Илья врезался в него, ударил направо, налево, прошел наискось и поскакал, слыша, как копья рассекают воздух...
Человек десять всадников окружили толпу и секли ее, неистово взмахивая саблями. Илейка налетел сзади, стал колоть и рубить, и давить их конем.
— Куда вы, люди?! — кричал во весь голос.— Назад! Навались миром! На слом!
Один не выдержал. Это был крепкий подросток. Он изловчился и, прыгнув, повис на руке у печенега. Впился зубами в плечо так, что степняк взвыл. Пытался сбросить мальчишку и не мог... Кто-то поднял брошенное копье, кто-то булыжник. Круг степняков разомкнулся, а еще через минуту они обратились в бегство.
— Гни поганых! Дави!— повернула за ними толпа. В небольшой каменной церковке, желтой, будто застарелого воска, набилось множество народу — молящегося, плачущего, дрожащего от страха. Печенеги рвались к двери, метали стрелы и копья в окна. Люди молились так горячо, с таким исступлением протягивали к образам руки, что казалось, церковь вот-вот вознесется на небо со всем этим перепуганным людом, но печенеги взломали-таки двери. Началась невиданная резня — младенцев трудных и тех не щадили. Рвали серебряные оклады с икон, кадила, лампады. Вырывали серьги из ушей, рубили пальцы с кольцами...
Когда Илейка прискакал сюда, здесь все уже было закончено. Ручейки крови текли на паперть; раскачивалось паникадило.
Илейка поскакал назад, к нему пристала ватага ремесленников, /сой у кого были луки и копья, у большинства топоры. Напрудили переулок, ждали, когда покажутся печенеги. Стояли, прижимаясь друг к другу тесно, как плахи в частоколе, дышали в затылки. Тускло поблескивала сабля в руке Илейки, черные топоры не светили. И печенеги показались — они ехали рысью, придерживая руками награбленное добро,
— Сладим? — прошептал кто-то.
— Тсс! — оборвал другой.
Степняки рванулись, и завязалась неравная сеча. Они порубили умельцев, притиснули Илейку к забору. В какой уже раз смерть заглядывала ему в глаза. Ничего не оставалось делать. Ухватился за забор, свалился в кусты смородины, побежал, пока не споткнулся. Споткнулся о долбленое корыто, в котором еще было немного воды, с жадностью напился. Отдышался, пошел к хоромам.
Занимался тихий рассвет, совсем невпопад голосил петух. Сумрак оседал, припадал к земле, сливался с нею. Выступали сонные деревья. Илейка увидел, как мною висит кругом зеленых еще яблок. Он узнал двор старого кравчего. Да вон и вязанки желтого камыша стоят, как шалаши, и та самая телега. Ворота настежь открыты, валяется пустой сундук. А где же хозяин, где кравчий? А вот и он. Стоит у дерева, рассматривает что-то под йогами. Руки его бессильно свесились, в груди торчат два коротких копья. Он мертв, но глаза открыты...
Илейка положил Григория в траву ногами к восходу. Ему показалось, что какая-то колдовская сила кружила его всю ночь по городу и привела обратно. Или судьба? Может быть,— он никогда не бежал от нее, а всегда бросался навстречу, и она берегла Илью, словно хотела до конца испытать его, узнать, где же предел упорной храбрости крестьянского сына. Но такого предела не было. «В бою тебе смерть не писана»,— сказал тогда калика. С той норы и пошло — нет смерти Муромцу...
Скорым шагом направился к валу. Знал, что печенегов в городе нет,— тяжело нагруженные добычей, они не рискнули бы остаться в нем. Два всадника скакали навстречу. Муромец узнал побратимов, хоть лица их были измазаны пеплом и кровью. Они привели с собой коня, тоже печенежского, невысокого, но сильного.
— Илья! — еще издали махнул рукой Алеша. — Живой, чай? С недобрым утром тебя!
— Илейка, ты?— обрадовался Добрыня.— Коня тебе привели, не нашего, злобный, как барс.
Илейка взобрался ему на хребет.
— Где степняки?
— Стоят под холмами, — отвечал Добрыня, — добычу делят, скот наш режут.
— Невест теперь у меня тыща! — улыбнулся, показывая белые зубы, Алеша. — Отбили с Добрынею у печенегов. Визгу было!
— Продал кто-то крепость, — сказал Добрыня,— отворены остались на ночь ворота, а стража пьяна была... Что делать будем, Илейка?
— Уйдем на простор...
Богатыри выехали к городским воротам. Поблескивала река, от ветра ложилась на нее рябь, словно ван папоротника. Внизу, у разлохмаченной рощи, стоял лагерь кочевников. Ветер свободно разгуливал по крепости, задувал сквозняком. Кругом лежали трупы жителей, лужами стояла кровь.
Храбры повернули на киевскую дорогу. Ехали, виновато потупив головы. Совсем неподалеку дозорный степняк, потрясая копьем, что-то кричал им, но они не обращали внимания. Искоса глядели на становище печенегов - оно кипело, будто муравейник, многоголосый гул несся оттуда. Стояли на коленях толпы полоненных со связанными руками, смотрели на родной город.
Но что это? Дорога задрожала под копытами тысячи лошадей, и закурился лес. Храбры остановились. В первую минуту показалось, что большой отряд печенегов возвращается от Киева или от Белгорода, но вот из-за леса выплыл алым пятном княжеский стяг на высоком древке и шитые золотом хоругви. Лес копий, сверкающих отточенными наконечниками, будто река под солнцем.
Несколько часов назад великий князь вошел в Десятинную и положил меч перед алтарем:
— Взяв себе господа в помощь, иду на поганых у Василева и хочу стоять, как богу будет угодно,— сказал он.
Епискуп Леонтий прочитал напутственную молитву, поднял меч и опоясал Владимира.
Дружина крикнула «Слава!», потрясла увитыми серебром копьями.
Конница шла рысью. Не было сомнения — впереди скакал великий князь Владимир Святославич. Стальные доспехи его прикрывала царственная багряница. На голове золоченый шелом, пышные перья спускаются до левого плеча. Сзади отряд телохранителей — усатые угры в панцирях, в узких кожаных штанах и грубых пошевнях. Дальше на вороных с красной сбруей конях старейшая дружина. У каждого за спиной развевается алый плащ — не люди, а факелы! За ними молодшие с копьями, на которых, будто птицы, трепещут флажки.