На Санчо этого не увидел, потому что головорез был слишком тяжелым и придавил юношу к земле. Шпага Дрейера так и застряла в теле, и юноше пришлось выдернуть клинок из рук Зоркого. Железнорукий уже надвигался, в такой же степени, как и его товарищ, удивленный столь неблагоприятным исходом схватки. Возможно, если бы именно он атаковал Санчо третьим вместо косоглазого, всё было бы уже кончено. Если бы сейчас на мостовой переулка покоился Железнорукий, то Зоркий бежал бы по направлению к Триане как ошпаренный. Но случилось наоборот, а Железнорукий не отличался сообразительностью. При виде гибели Зоркого им овладела ярость, он бросался в атаку за атакой, не переставая, без какого-либо порядка и стратегии, размахивая шпагой так, что ее острие высекало искры из каменных стен.
Немного сбитый с толку накатившей на него лавиной и действующий медленнее из-за тяжелой шпаги Зоркого, Санчо как мог защищался от натиска Железнорукого. Бандит выиграл немало схваток благодаря своей силе дикаря и страху, который он внушал соперникам. Санчо едва отбил выпад из четвертой позиции, направленный прямо ему в сердце, и в результате шпага скользнула по его левой руке. Он вскрикнул от боли, и это придало Желернорукому еще больше сил.
Санчо отвлекся и, сделав шаг назад, споткнулся о тело первого убитого головореза и упал. Он лежал животом кверху, как черепаха, и на мгновение подумал, что ему настал конец. Темнота стала чуть менее плотной, и он четко разглядел триумфальное выражение лица Железнорукого, который поднял шпагу с намерением нанести решающий удар. Санчо поднял руку, понимая, что ему не хватит времени, чтобы добраться до брюха бандита, прежде чем тот нанесет собственный удар, но по крайней мере, он умрет сражаясь. И в этот миг, до того, как переулок вновь погрузился в полную тьму и время потекло с нормальной скоростью, он увидел, что шпага Железнорукого так и не нанесла удар, поскольку ее задержала огромная черная рука. Он увидел, как его собственный клинок вонзился в кишки головореза, тот выпустил шпагу и сделал несколько шагов назад, пытаясь сбежать, но лишь растянулся у входа в переулок, то ли без сознания, то ли мертвым.
С помощью Хосуэ Санчо поднялся на ноги. В этого мгновение он променял бы поездку в Индии, о которой мечтал всю жизнь, на несколько лучей света, чтобы поговорить со своим другом и никто его не услышал. Чтобы поблагодарить его как следует за то, что принял участие в этом походе и спас Санчо жизнь. Но, может, оно было и к лучшему, потому что Хосуэ всегда клялся, что когда придет час, своим телом закроет Санчо, чтобы никто не причинил ему вреда, а именно это и произошло. Так что Санчо ограничился тем, что с нежностью сжал плечо друга, а негр ответил ему тем же.
Близнецы тоже разделались с обоими противниками, так что Санчо вытащил в темноте свое оружие, и они побыстрее убрались с этого места, опасаясь нового нападения. Через пятнадцать минут они остановились у входа на площадь герцога Медины. Санчо прислонился к стене, голова у него кружилась, и лишь тогда осознал, что левый рукав пропитался кровью из раны на руке.
Он запрокинул голову, глядя в безоблачное небо, жадно впитывая каждый глоток воздуха, остро ощущая теплое дуновение ночи, неотрывно глядя на россыпь влажных пятен, покрывавших оштукатуренную стену перед глазами. Только что исполнилось одно из самых заветных его желаний, что привязывали его к этому миру, заставляли цепляться за жизнь в те страшные дни, когда он стонал под ударами хлыста надсмотрщика на галере. Два подонка исчезли с лица земли, но теперь он почему-то не чувствовал ни радости, ни умиротворения.
Его окружала гнетущая тишина, которая напомнила ему о тщетности бытия и о том, что жизнь вокруг будет всё так же продолжаться много веков спустя после того, как он умрет и будет предан земле. Так же будут квакать в фонтане лягушки, даже если он истечет кровью в этом переулке. Это внезапное откровение словно ледяными тисками сжало его сердце. На какой-то миг ему даже подумалось: а может, и правда есть там, за чертой, иная жизнь, а если есть, то, быть может, его ждут по ту сторону мать и Бартоло. Внезапная тяжесть одиночества навалилась на него, словно огромная каменная плита.