И снова обращусь к любезно предоставленному мне Ольгой Юлиановной Семеновой рассказу об отце:
«Я написала в моей книжке о папе в молодогвардейской серии “ЖЗЛ” и опубликовала его архивы в двухтомнике “Неизвестный Юлиан Семенов” (издательство “Вече”). Но если коротко, то… Папа мне запомнился человеком-оркестром, который создавал вокруг себя атмосферу творчества и праздника. Вставал рано, ложился поздно, был неисправимым трудоголиком.
Говорил, что не отречется ни от одного написанного им слова, и был в этом абсолютно искренен. В отце очень гармонично уживалось на первый взгляд несовместимое и парадоксальное. В его кабинете в правом углу стояла икона Богородицы со Спасителем, а в левом — фотографии Ленина и Дзержинского. Он был крещен русской бабушкой Евдокией Федоровной, не вступил в компартию, но был убежденным социалистом. Увлекательно и серьезно писал о революции, ВЧК, нашей контрразведке, дотошно изучал труды Ленина, а настольной книгой у него была Библия.
Ярый космополит, он проводил долгие месяцы в зарубежных командировках, но мучительно тосковал по русскому языку и ликовал, когда возвращался домой: “Какое счастье, все кругом по-русски говорят!” Убежденный западник, он уважал и ценил наших писателей-деревенщиков и встал на защиту Василия Шукшина, когда того стали травить. Написал прекрасный, на мой взгляд, четырехтомник “Горение” о Ф. Э. Дзержинском и создании ВЧК, гордился добрым к нему отношением Ю. В. Андропова, дружил с В. К. Бояровым и В. И. Кеворковым (известные советские, российские разведчики. — Н.Д.) но добился возвращения на родину ковра с изображением Николая Второго, государыни и наследника. Это был подарок шаха Ирана к 300-летию дома Романовых, который пропал из Ливадийского дворца в годы революции и был обнаружен отцом на аукционе во Франкфурте в начале 1980-х. Он уговорил купить ковер своего друга барона Эдуарда фон Фальц-Фейна (знаменитого мецената с русскими корнями. — Н. Д.) за баснословную сумму, и ковер вернулся в Россию и теперь украшает Ливадийский дворец. Отец также уговорил Сергея Лифаря (выдающийся французский танцовщик и балетмейстер, выходец из России. — Н. Д.) подарить нашей стране уникальные письма Пушкина Наталье Гончаровой.
Все эти факты биографии писателя кажутся противоречивыми лишь на первый взгляд. Дело в том, что отец по-настоящему, не делая различий между происхождением или убеждениями тех или иных исторических персонажей, любил российскую историю. Поэтому, кстати, в своих произведениях о Штирлице — тринадцати романах и одной повести (!) он “дает слово” самым разным персонажам. Так, например, в романе “Бриллианты для диктатуры пролетариата” у него прекрасно и убедительно говорят и чекисты, и аристократы, и белогвардейские журналисты, и “мятущийся” писатель, и даже вороватый ювелир имеет право высказаться.
По своему внутреннему складу отец, как мне думается, был не только писателем, но и серьезным историком. Тут сказались обучение в Московском институте востоковедения в 1949–1954 годах и сильное влияние мамы-историка. Галина Николаевна Ноздрина (племянница революционера и поэта Авенира Ноздрина из Иванова) свою профессию любила и любовь эту передала папе еще в детстве. Отец часто говорил, что писатель, для того чтобы ему поверили в большом, должен быть предельно точен в деталях. Оттого он и работал так увлеченно в архивах. И эта работа помогла ему при написании не только романов о Штирлице, но и серии исторических романов под общим названием “Версии” о Гучкове, Столыпине, Маяковском, Петре Первом и Иване Виткевиче (востоковед, первый российский посланник в Кабуле. — Н. Д.).
Несмотря на дружбу с заместителем начальника контрразведки В. К. Бояровым и генерал-майором КГБ В. И. Кеворковым, Юлиан Семенов разведчиком не был. Хотя в юности мечтал им стать, побывав в Берлине весной 1945 года: взял с собой отец Семен Александрович. И позднее он выбрал своим главным героем Штирлица не случайно: с одной стороны, тут был интерес к истории, с другой — к разведке.
Вот что писал об этом сам отец: “Когда я задумал первую книгу из цикла политических хроник о Штирлице, я больше всего думал о том, как организовать исторический материал. Я считал, что сделать это можно, лишь пропустив события сквозь героя, сплавив воедино категорию интереса и политического анализа, исторической структуры и судьбы человека, оказавшегося в яростной круговерти громадных событий прожитого нами пятидесятилетия. История нашей Родины такова, что человек, родившийся вместе с двадцатым веком, должен был пройти через события революции, Гражданской войны, испанской трагедии, Великой Отечественной войны. Как быстротечен — с точки зрения исторической ретроспективы — этот пятидесятилетний миг и как он насыщен событиями, поразительными по своему значению. 'Кирпичи’ фактов истории обязаны быть накрепко смонтированы сюжетом, который не только развитие характеров, но — обязательно — интерес, заключенный в личности, которая пронизывает все повествование. Такой личностью оказался Максим Исаев, он же Всеволод Владимиров, он же Макс Штирлиц”…