Как ни расширяется сознание пьяного человека, оно не в силах вместить подсознание поэта. Желание влечет нас железной рукой с татуировкой «необходимость». Иллюзия свободы — это опиум для бедных.
— Рус-слан, —• интересуется Яша-2, — а поэты в вашей... — и замедляется, мучительно ища необидное слово... — в вашей маленькой стране есть?
— У нас все поэты! — пылко отвечает Руслан. — Но пока нет.
— А... переводчики?.. — спрашивает Яша-1.
— Переводчиков тоже нэт, — коротко вздыхает Руслан.
— Дю перфэ, — заключает Нюма.
-Что?
— Нет в мире совершенства, — вздохом завершает Нюма этот дивный диалог из «Маленького принца».
Наступает та отвратительная стадия пьяного безобразия, когда поэты не контролируют себя и принимаются читать стихи. Три бояна вещих, три хитрожопых поросенка, три мудреца в одном тазу пустились по морю в грозу, обрушивают на голову одиночки свой гений. Гений заунывен, депрессивен, напевен и гнусав, как принято. Авторская манера чтения есть форма мести поэта окружающим плебеям. «Вай-вай-вай!» — так обычно передаются в русском письме восхищенно-льстивые возгласы, издаваемые лицами щедрых смуглых национальностей.
И, переполнившись восторгом, сын гор ненадолго отплывает туда, где журчанье струй в тиши и прохладе настраивает на умиротворяющий лад. В туалет, то есть.
(— А вот и он, — проговорил Яша-2, неуверенно озаряясь.
Друзья осознавали ситуацию.
— Ну что — пробуем?.. — не всерьез спросил Нюма.
— Чего пробовать?! Трясти надо! — шепотом закричал Яша-1.
— Возможно, Бог есть, — умиленно сказал Яша-2, — и возможно даже, у него есть слух. И он внял нашей молитве...
Покорный слушатель всегда вызывает расположение поэта. Молчит — значит понимает.
— Только говорили — и вот. Если не он — то кто?
— Да может он неграмотный вообще? Альпийский козопас?
— Дурак ты? Если может прочесть слово «ресторан» — грамотней чем надо.
— А, попытка — не пытка, Лаврентий Павлович!) Их абрек вернулся, в подражание Нюме цапнул официантку, получил шлепок по рукам и (для чужих) краткий пинок в голень, и обескураженно сел:
— Слушай, как ее позвать, понимаешь?..
— Слушай внимательно, — строго сказал Яша-Раз. — Ты грамотный?
— У меня образование, — с достоинством ответил горец.
— Ну-ка скажи, как на твоем языке будет река? Руслан сказал. Воспроизвести по-русски друзья не
смогли.
— А луна?
— Небо? Мать? Друг?
— Оружие? Битва? Могила? Храбрость? Семантические ряды сыпались, как кубики из дырки
в мешке со словарным запасом великого и могучего. Это приняло характер игры:
— Любовь? Целомудрие? Верность? Смущение?
— Старик? Дом? Поле? Колосья? Дерево?
— Ручей? Гора? Облако?
Поэтический лексикон слетал и кружился, как золотые листья с волшебного деревца Страны Дураков.
— Жизнь? Смерть? Добро? Зло?
— Ребя, — заключил Яша-Два, — он знает все слова.
— Знаю, — подтвердил Руслан.
— А написать их можешь?
— На чем?
— На бумаге!
— Конечно.
— Без ошибок? — въедливо допросил Нюма.
— Заткнись, идиот! — застонали два Яши. — Давно тебе корректор нервы не мотал?
— Подумаешь. Всего-то надо две тысячи слов, и хватит для их стихов.
— Значит, так. Руслан! Ты хочешь стать поэтом?
— Самым знаменитым поэтом на всем Кавказе! — уточняет Яша-2.
— Тогда бери еще бутылку коньяка КВВК, — приказал Нюма. — Сейчас мы тебе все объясним.
Они пинают друга под столом и бьют кулаком в плечо.
— За н а ш у победу! — ревет Нюма, и никто не обращает внимания, потому что двенадцатый час, и рев этот нам привычный. К полуночи литератор голосист, как леший на шабаше.
Они сблизили головы над столом и с оглядкой умерили голос:
— Слушай внимательно. Мы — пишем стихотворение. Ты — переводишь его на свой язык. Своими словами, как умеешь, — это не важно. Потом ты публикуешь его дома. Мы научим как. Позвоним кому надо. Ты только переведи и принеси. А потом мы сразу печатаем его на русском языке в московском журнале!
— Мы составляем из таких стихов книжку. И ты подаешь ее на своем языке в свое издательство. Какой у вас свой самый крупный город?
— Махачкала-а... — протянул с облаков Руслан.
— Махачкала! Гениально! Лучше бы Ханты-Мансийск... ну ладно уж.
— Слушай, чувачок, а ты не чеченец? И не балкарец? Не ингуш? Ну слава богу. А то с репрессированными народами есть трудности. Лучше всего, когда о твоем народе вообще раньше не слышали.
По лицу Руслана было видно, как он молча проглатывает обиду за свой маленький гордый народ, о котором вообще не слышали.
— Зато теперь про твой маленький гордый народ узнают все, — великодушно пообещал Яша-2. — С великого и могучего русского языка — переведут на все языки!
Нюма пояснил:
— Как только твоя книга выходит в Ханкале... что? — в Махачкале, — еще бы не вышла! народу нужен поэт! — мы сдаем ее в московское издательство!
— А у него план по расцвету малых народов при социализме!
— И ты, как представитель малого народа, создающий его литературу, автоматом выставляешься на... Ленинскую премию!
— Которую мы честно делим на четыре части, и ты получаешь столько же, сколько мы!
Остапы вытерли свои благородные лбы.
— Ленинская премия — это сколько? — практично спросил кандидат в лауреаты.
— Вы на него посмотрите. Тебе хватит. Сто тысяч рублей устроит? Двадцать пять — тебе.
Материальная сторона вопроса правильно подействовала на молодого, но кавказского человека. Теперь перед ними сидел бизнесмен и партнер. Бизнесмен прикидывал, в чем прикол и можно ли сорвать больше. Партнер деловито спросил:
— А стихи где?
— В Караганде! — хором ответили поэты. — Стихи завтра. Ну так как, Руслан?
— Я не Руслан.
— То есть? А кто?
— Я Расул.
— А почему сказал — Руслан?
— Вы не расслышали.
— А чего ж не поправил?
— У нас не принято поправлять старших. Невежливо.
— Один хрен, Расул. Фамилия твоя как?
Вот так появилась на свет знаменитая некогда книга стихотворений аварца Расула Гамзатова «Высокие звезды», получившая в 1963 году Ленинскую премию, а сам Гамзатов — орден Дружбы народов и скорую мировую славу. Переводчики Яков Козловский, Яков Хелемский и Наум Гребнев стали маститыми и состоятельными, вошли в реестр поэтического мира, а националы стояли
к ним в очередь со своими подстрочниками подмышкой.
Характерно, что собственные стихи под собственными именами трех достойных джентльменов успехом не пользовались по-прежнему. Точно найденный образ и имидж Поэта — великое дело.
Но и Гамзатов без них был как скрипач с губной гармошкой, в которой пацаны спичками заткнули дырочки. К его юбилею редактор аварской многотиражки в Дагестане сдуру решил сделать сюрприз. Он раздобыл аварский текст последней поэмы Гамзатова и напечатал ее во весь разворот в один день с публикацией на русском в «Известиях». Сравнение было не в пользу нервной системы. Родной народ расценил параллельные тексты как плевок в душу. Отдел культуры райкома партии гасил скандал. А разъяренный Гамзатов гонялся по улицам и косогорам за редактором, вопя о кинжале и кровной мести.
МИЛИЦЕЙСКИЙ ПРОТОКОЛ
Моя милиция меня бережет! В чем и отчитывается согласно предписаний. Цивилизованная страна.
Отличие туземного государства от цивилизованного сразу обозначается представителями власти. Цивилизованный полицейский — блюститель и слуга Закона. Туземный цербер — и есть власть, и Закон проявляется в любом его действии и пожелании. Один: что надо — то и делает. Другой: что делает — то и надо.
Русская душа раздирается противоречием. С одной стороны — милиционер есть власть. С другой стороны — власть не всегда есть милиционер. Это ведет к неврозам у ветеранов милиции.
Милиционер управляется с Законом, как пожарный со шлангом, когда нет воды. Если нельзя погасить, то
надо предъявить принятые меры и обматерить стихию. Милиционеров тоже понять можно. Дадут погоны — и живи как хочешь. На горбу погоняет начальство с приказами, а со всех боков обложены инструкциями хуже горчичников. А народ у нас сволочной, слез никто не вытрет. Изобразил как-то сердобольный художник на картине двух целующихся милиционеров — чуть его не посадили, и выставку закрыли.