О, этот сентиментализм толпы! Он одна из главных причин могущества легенды...
Прибавьте еще к этому политические или религиозные страсти, или то и другое вместе! Часто события и люди имеют привилегию трогать и волновать даже спустя много веков после своей смерти; вследствие этого даже самые ученые, самые хладнокровные историки не могут оставаться беспристрастными. Попробуйте после этого разуверить простую публику, что традиционная точка ее зрения на тот или другой факт неправильна! Например, вокруг деятелей французской революции еще до сих пор идет самая ожесточенная битва. Какой, например, роялист согласится, что Дантон не принимал участия в сентябрьских казнях? А между тем его невинность доказана! С другой стороны, кто из республиканцев, за исключением, конечно, небольшой группы ученых, не осуждает со страстностью Марию-Антуанетту как женщину и королеву?
Поэтому, несмотря на кропотливые труды ученых, легенды продолжают процветать и интересовать публику даже больше самой беспристрастной истории. А кропотливые труды нередко даже и не доходят до публики.
Ланглуа в докладе об истории XIX века совершенно справедливо заметил:
«Писать точно, на основании источников, и ставить вопросы там, где факт кажется сомнительным, — это по общественному мнению не значит “писать историю”. Никто еще не достиг популярности, работая таким способом».
Затем легенда нередко соблазняет поэта, и это ей дает большой козырь против истории. Лукреция Борджиа Виктора Гюго, например, сильно расходится с той, которую рисует немецкий историк Грегоровиус и про которую он отзывается как про женщину «очень мягкую, покорную, которая в руках брата и отца делается мягкой и податливой как воск». И эта «грациозная рабыня» в историческом освещении гораздо интереснее того разнузданного чудовища, которое изображает Виктор Гюго. Но еще долго, вероятно, будут протестовать бесплодно историки.
Во Франции создана легенда о Марии Тюдор, которая, по замечанию Сен-Виктора, «меняла любовников, как платья». Гюго изобразил ее распущенной женщиной, между тем это была одно из самых целомудренных существ, но в то же время фанатичная, жестокая и психологически гораздо сложнее и интереснее, чем тип, выведенный поэтом.
Итак, истина гораздо красивее плодов фантазии. Одни только разве древние мифы, из которых черпали свое вдохновение Эсхил, Софокл и Еврипид, являются удивительными источниками искусства. Но эту бессмертную поэзию нельзя смешивать с ошибками и заблуждениями позднейшей истории, с намеренной ложью романистов и драматургов, с теми выдумками, нередко злостными, которые придумываются в угоду толпе.
В русском народе исторические легенды сосредоточены главным образом у раскольников, которые в силу своего положения стояли ближе к историческому ходу вещей.
Среди же православного населения исторические легенды отсутствуют. Наберется одна-две легенды о государях XVIII и начала XIX веков; с трудом можно еще отыскать легенды из эпохи нашествия Наполеона.
О более отдаленных правителях почти не сохранилось никаких сказаний, исключая, конечно, былинного цикла Владимира и несколько старинных песен эпохи Иоанна Грозного. Но это нечто отличное от легенд в строгом смысле слова.
А между тем, если где жалеть об отсутствии исторической легенды, так это именно у нас, потому что это доказывает если не полный индифферентизм народа к истории своей страны, то во всяком случае довольно упорное равнодушие.
Исходя из этого соображения, задаешь себе вопрос: сколько же времени пройдет, прежде чем народ заинтересуется отечественной и всеобщей историей?
В этом отношении распространенность и число исторических легенд являются довольно верным показателем тупости и умственного неразвития, точно так же как упорствование в отдавании предпочтения легенде перед историей полуобразованной толпы является показателем ее недоразвития.
Но даже пристрастное отношение к легенде знаменует собой тем не менее интерес и к истории. Наоборот, полное отсутствие исторических легенд означает равнодушие к истории.
Нам далеко поэтому до европейских народов, у которых в таком ходу историческая легенда. Существование же исторических легенд у раскольников, о чем мы упомянули, объясняется тем особенным положением, которое они занимают в России.
К тому же в большинстве случаев легенды их относятся к периоду происхождения раскола, а затем к эпохе царствования Петра Великого, преобразования которого еще больше заставили отойти от общества раскольников. В легендах о Петре Великом, тем не менее, не чувствуется ненависти к великому преобразователю, что вполне можно было бы ожидать ввиду полной противоположности воззрений этого государя с воззрениями раскольников. В большинстве случаев в легендах рассказывается об обращении Петра к «древнему благочестию» при помощи разных сверхъестественных обстоятельств. Обстановка, фон, на котором разыгрывается это обращение, в большинстве случаев заимствованы из Св. Писания, иногда же совпадают с легендами других европейских народов, бог весть каким путем занесенных в среду раскольников.