Другую драму о Фаусте я видел во время конной ярмарки в одном Ганноверском местечке. На свободной лужайке был сколочен маленький театр, и, несмотря на то что представление давалось днем, сцена заклинания произвела жуткое впечатление. Появляющийся демон называется не Мефистофелем, а Астаротом, имя, которое в прежние времена было тождественно с именем Астарты, хотя в тайных рукописях магов она считается супругой Астарота. Эта Астарта изображается с двумя рогами на лбу, образующими полумесяц, и у финикийцев она действительно почиталась как богиня луны, вследствие чего евреи вместе с другими божествами своих соседей считали ее за черта. Тем не менее Байрон воспел ее в своем “Манфреде”. В кукольных комедиях, изданных Зимроком, книга, которой Фауст был искушен, называется “Claris Astarti de magica”.
В пьесе, о которой я собираюсь говорить, перед произнесением заклинания Фауст жалуется, что он должен всегда бегать пешком и его ни разу не поцеловала даже коровница. Он хочет продать свою душу черту, чтобы получить лошадь и прекрасную принцессу. Вызванный черт появляется сначала в образе различных животных: свиньи, быка, обезьяны, но Фауст прогоняет его со словами: “Ты должен появиться в таком виде, чтобы внушить мне страх”. Тогда черт появляется в виде рыкающего льва, ищущего, кого бы пожрать, quaerens quem devorat. Но и теперь он не страшен отважному некроманту, поэтому тот с поджатым хвостом удаляется за кулисы и возвращается в виде гигантской змеи. “Ты все еще недостаточно противен и страшен”, — говорит Фауст. Черт, снова посрамленный, удаляется, и теперь мы его видим в образе красивого человека, закутанного в красный плащ. Фауст высказывает по этому поводу свое удивление, и красный плащ отвечает: “Нет ничего ужаснее и страшнее человека — в нем хрюкает, и рычит, и блеет, и шипит натура всех других животных; он такой же отвратительный, как свинья, такой же грубый, как бык, такой же смешной, как обезьяна, такой же гневный, как лев, такой же ядовитый, как змея, — он совмещает в себе всех животных”.
Странное совпадение этой тирады с одним из главных учений новейшей натурфилософии, особенно как ее развивает Окен, немало поразило меня. После заключения договора Астарот предлагает ему на выбор несколько женщин, которых расхваливает перед Фаустом, например, Юдифь. “Я не хочу эту головорезку”, — отвечает тот. “Хочешь Клеопатру?” — спрашивает тогда дух. “Эту также нет, — отвечает Фауст, — она расточительна и даже разорила богатого Антония; она пьет жемчуг”. — “Тогда я предлагаю тебе Прекрасную Елену из Спарты, — говорит, смеясь, дух и прибавляет иронически: — С этой дамой ты можешь говорить по-гречески”. Ученый доктор приятно очарован таким предложением и требует теперь, чтобы дух дал ему телесную красоту и богатое платье, дабы он с успехом мог конкурировать с прекрасным рыцарем Парисом; кроме того, он требует лошадь, чтоб немедленно ехать в Трою. После исполнения его желаний он уходит с духом, и оба сейчас же появляются за стенами театрального балагана на двух высоких конях. Они сбрасывают свои плащи, и Фауст, точно так же как Астарот, оказывается одетым в богатые рыцарские костюмы и проделывает всевозможные кунштюки перед удивленными конными торговцами, которые стоят вокруг, все с красными, чисто ганноверскими лицами, и от удовольствия хлопают себя по кожаным панталонам и поднимают такой шум, какого я не слыхал ни при одном драматическом представлении. Астарот действительно сидел на лошади превосходно и оказался стройной красивой девушкой, обладающей большими черными, как сам ад, глазами. Фауст тоже казался недурным в своем блестящем рыцарском костюме и держался на лошади гораздо лучше, чем все другие немецкие доктора, которых я когда-либо видел верхом. Он кружился с Астаротом вокруг театральной сцены, изображавшей теперь город Трою, и на вершине ее увидал Прекрасную Елену».
Подобные кукольные комедии появились в XVII столетии, и Нейман делает предположение, что сама легенда о Фаусте была бы давно забыта народом, если б не служила сюжетом для народных комедий, которые постоянно возобновляют в народной памяти предание о Фаусте. Этими же комедиями воспользовался и Гёте для своего «Фауста», главным образом при составлении первой части трагедии; с народными книгами о Фаусте он, по-видимому, не был тогда знаком и только сорок лет спустя после выхода первой части ознакомился с ними, следствием чего во второй части «Фауста» появилась Елена, о которой так много рассказывают народные книжки. На протяжении всей трагедии Гёте только здесь остался верен легенде, во всех же остальных сценах фантазирует, не справляясь с преданием. Особенно искажен им характер Мефостофеля. Из простого черта, «осторожного духа», как он сам себя называет, Гёте превратил его в очень высокопоставленного, в одного из самых важных чертей, который на адской иерархической лестнице занимает пост вроде имперского канцлера и отличается при этом цинизмом и высокомерием, на которые в легендах даже нет и намека.