По другим рассказам, Перхта, или Берта, урожденная Гогенцоллерн, была повенчана с Иоганном Лихтенштейном (или Матиом Розенбергом) из Богемы. Это был человек грубый, развратный, и жена прилагала все усилия, чтобы заставить его вести более правильный образ жизни. Но все ее просьбы ни к чему не вели — муж исправлялся лишь на короткое время, а затем принимался кутить еще хуже прежнего. Только умирая, он, наконец, понял, насколько было бы лучше с его стороны послушаться голоса предостережения его жены.
Вскоре после его смерти умерла и жена; однако дух продолжает появляться в замке Розенбергов и в других, которые связаны родством с этим родом. Она все время витает вокруг своих родственников, не переставая заботиться об их благе. Обыкновенно же предполагают, что появление белой женщины много древнее, чем думают некоторые. Так, одно сказание связывается с именем Гогенцоллернов, когда те были еще бургграфами Нюрнбергскими и не титуловались даже курфюрстами Бранденбургскими.
Швабский род графов Цоллернов, впервые упоминаемый в эпоху царствования короля Генриха IV, имел богатые поместья между Боденским озером и Тюбингеном, где еще и теперь гордо высится их родовой замок. Владения их простирались чуть не через весь Эльзас.
Один из этих графов вскоре после смерти Фридриха Барбароссы был награжден бургграфством Нюрнберг. С тех пор род Цоллернов был облечен новым званием и должностью, заключающейся в том, чтобы наблюдать за мелкими феодалами, а главным образом — за поместьями старинного франкского герцогства. Учрежденный в Нюрнберге суд считался равным по силе императорскому для Саксонии, Швабии и Франконии, а также местностей, расположенных по Рейну. Напрасно соседи старались отнять у него эту привилегию — они ничего не могли поделать, и род Цоллернов стоял во главе других феодалов. Хотя доходы и состояние Цоллернов уже и в то время были довольно значительные, тем не менее маркграфы все время старались увеличивать свои территориальные владения покупкой новых земель, арендой и пр.
Между прочим, Фридрих III Нюрнбергский получил по наследству, как супруг дочери последнего герцога Меранского, Плассенбург и Бейрут. Это был тот самый Фридрих, который первый подал голос за избрание на царство Рудольфа Габсбургского. Фридрих IV в сражении при Мюльдорфе взял в плен Фридриха, известного под именем Прекрасного, и был самым доверенным лицом императора Людвига Баварского.
Сын его Иоганн мог уже выставить по требованию императора четыреста «шлемов» или рыцарей, но изменил Баварскому дому и пристал к его сопернику Карлу Люксембургскому, в благодарность за что Люксембургский герцог впоследствии произвел бургграфа Нюрнбергского в маркграфское и курфюрстское достоинства, наградив его Бранденбургом.
Один из сыновей бургграфа Иоганна был Альбрехт Прекрасный, и с этим именно и связана легенда о белой женщине. Старинная хроника рассказывает об этом следующее.
Отто, граф Орлямюндский, умер в 1340 году, оставив после себя молодую вдову Агнесу, урожденную герцогиню Меранскую, с двумя детьми, сыном трех и дочерью двух лет. Вдова, оставшись жить в Плассенбурге, подумывала, как бы снова выйти замуж.
Кто-то сообщил ей, что Альбрехт Прекрасный, бургграф Нюрнбергский, в разговоре с кем-то заметил:
— С большим удовольствием предложил бы я руку и сердце прекрасной вдове, если бы не было только четырех лишних глаз.
Графиня подумала, что он этим намекает на ее детей, которые мешают браку, и решила, ослепленная страстью, отделаться от них. Она призвала преданного ей слугу Гайдера (или Гагара) и, щедро наградив его, приказала умертвить обоих детей.
Народное предание говорит, что дети молили убийцу о пощаде: «Милый Гайдер, пощади мою жизнь, я подарю тебе все графство вместе с Плассенбургом, тебе не придется потом раскаиваться», — так говорил мальчик. Девочка же была меньше, и потому обещания ее были более наивны. «Милый Гайдер, — плакала она, — пощади мою жизнь, я отдам тебе всех моих кукол». Однако слуга не был тронут этими мольбами и совершил преступление. Когда впоследствии он, совершив еще другие злодеяния, попал в застенок, то признавался там судье: «Сильно было мне жалко молодого графа, который уже сознавал, что впоследствии ему придется занять место отца и управлять государством, но еще больше сожалел я о невинной девочке, ее наивные слова чуть не тронули моей души».